|
Светлана шла по брусчатке, топая большими, не по размеру, ботинками. И в такт ее шаркающим шагам билась мысль: все, все, конец, конец. Но надзирательница остановилась возле одного из старых довоенных зданий из красного кирпича, поднялась по ступеням. Светлана поднялась вместе с ней и очутилась в странном помещении, в котором пахло медикаментами. Из коридора двери вели в три комнаты. И надзирательница повела Светлану прямо. Девушка в школе учила немецкий язык, была отличницей, а здесь, в лагере, было много поляков, и интуитивно Светлана старалась скрыть, что она русская. Объясняться по-польски она могла, многое понимала, а чтобы скрыть пробелы в знании языка, решила выдавать себя за дурочку. Хотя надзирателям было наплевать на умственные способности узников, но здесь что-то было совершенно другое. В комнате у стола стояла женщина в белом халате и в очках с тонкой металлической оправой. За столом сидел немецкий офицер с эсэсовскими эмблемами на мундире. Он поднял холодный вопросительный взгляд на надзирательницу. Они были чем-то очень похожи: эта женщина и этот немецкий офицер. У обоих тонкие черты лица, холодный равнодушный взгляд, который тут же становился брезгливо-снисходительным, когда они смотрели на других людей. Впрочем, узников за людей они не считали, поэтому взгляд на Светлане даже не остановился. Оба немца только скользнули взглядом по ней и уставились на надзирательницу.
Все, что Светлана смогла понять из разговора на немецком языке, это то, что здесь расположен медпункт для рабочих, содержащихся в концлагере и использующихся на производстве. Рабочие часто травмируются, многие измождены. Для Германии дешевле обойдется все-таки хоть какая-то медицинская помощь узникам, чем доставка новых по железной дороге. Доходы от новых узников стали падать. Среди них почти нет тех, кто имел при себе драгоценности, у кого была приличная одежда, которая имела бы ценность и которую можно было бы выгодно продать. Светлана только сейчас оценила еще одну совершенно циничную сторону нацизма. Даже в таких условиях они пытаются заработать, все имеет ценность, все исчисляется в марках: каждая пара целых башмаков, снятая с человека, каждый килограмм состриженных волос. Светлану грубо вытолкали в коридор, а потом в соседнюю комнату, где уже стояли у стены несколько женщин. Здесь было несколько столов, а за ними сидели одетые в белые медицинские халаты три женщины и один пожилой мужчина в очках. Узницам приказали раздеться догола. И Светлана, как и другие женщины, начала торопливо снимать с себя пропитанную потом и запахом птичника грязную одежду. Ей было страшно и стыдно стоять перед этими людьми без одежды, и она прикрылась ладонями. Это было жутко, неестественно. Надзирательницы подталкивали обнаженных женщин к столам, где проходил медосмотр. Узницам заглядывали в рот, ощупывали тело, рассматривали руки, половые органы, заставляли раздвигать ягодицы. Светлану трясло от унижения и страха, ей хотелось плакать, но слез не было. Все внутри было сжато в один тугой комок. Наконец осмотр закончился. Одной женщине приказали одеться, и ее куда-то увели. Остальным велели обуть свои ботинки и, не разрешив одеться, вывели из здания на улицу. Женщины съежились от холода, но надзирательницы погнали их ударами палок и криками в соседнее здание. Здесь оказались душевые. Господи, какое же это было наслаждение: включить горячую воду, стоять под ее струями, а потом, взяв полученный маленький кусочек мыла, вымыть голову, тело, соскрести с себя грязь, ощутить, как снова стало дышать разогретое от горячей воды тело. И, что удивительно, никто женщин не торопил. После мытья всех вывели в раздевалку, где женщин ждали не полосатые платья, а вполне приличные серые платья с матерчатыми поясками. Теперь женщины больше стали похожи не на узниц лагеря, а на заключенных какой-нибудь женской тюрьмы. Кроме платья и косынки им полагалось нижнее белье и чулки. Стираные, ношеные, но чистые и целые. И только теперь, после короткого инструктажа, Светлана наконец поняла, что их ждала работа в медпункте в качестве младшего медицинского персонала. |
