Поможет ли Понятовский? Или тоже предаст, как многие? Неизвестно.

Но сейчас главное — вырваться, спастись, выиграть время. Южная армия, замершая на Оке, наконец проснется, и тогда…. А там, быть может, удастся собрать еще силы, найти союзников и вернуть себе столицу. Европа не может допустить, чтобы на русском троне сидел этот… этот…

Карету сильно тряхнуло, и Екатерина едва не стукнулась головой о стенку. Она раздраженно поправила сбившийся набок чепец. Прижала руки к разболевшемуся животу. Кортеж остановился.

— Что еще за напасть? — пробормотала Екатерина Алексеевна, выглядывая в запыленное оконце.

Узкий деревянный мост через мутную, лениво текущую Лугу. А на нем — затор. Какая-то телега, груженная доверху скарбом, видимо, сломалась, перегородив проезд. Вереница карет, повозок, всадников сгрудилась перед мостом. Крики, ругань, лошадиное ржание. Хаос.

«Даже здесь, даже в бегстве, этот проклятый русский беспорядок!»

Охрана, немногочисленная и нервная, суетилась, пытаясь расчистить путь. Впереди послышались хлесткие удары плеток и возмущенные вопли.

Рядом, на соседнем сиденье, Чернышев. Военный министр, один из немногих, кто не оставил ее, кто решился разделить с ней эту горькую участь. Хотя, кто знает, что у него на уме? Быть может, поедом себя ест за полный провал обороны Петербурга!

Он тяжело вздохнул, выглянул в окно. Подозвал начальника охраны, какого-то безусого прапорщика, спешно произведенного из унтеров.

— Что за жестокость, милостивый государь? — голос Чернышева был нарочито спокоен, но в нем слышались стальные нотки. — Вы полагаете, битьем и руганью вы добьетесь порядка? После того, как ваши люди плетками охаживают мещан и крестьян, те потом валом идут в армию самозванца! Уж не этому ли вы способствуете?

Прапорщик что-то залепетал в ответ, покраснел, но Чернышев его уже не слушал — кортеж, включая тащившуюся следом за императорской карету с братьями Паниными, решившими разделить судьбу с Екатериной, сдвинулся и медленно выехал на мост. Министр снова отвернулся к окну, и лицо его было мрачно.

Екатерина прислушивалась к этому разговору с тяжелым сердцем. Чернышев прав. Жестокость порождает жестокость. И ненависть. Эту простую истину она, казалось, забыла в последние годы, ослепленная властью и лестью. А Емелька… Емелька этим пользуется. Он ведь не только кнутом действует. Он и пряником манит. Свободой, землей, отменой податей… И народ идет за ним. Не только чернь, но и…

В этот самый момент, когда она пыталась уловить ускользающую мысль, мир взорвался.

Оглушительный грохот ударил по ушам, земля под каретой содрогнулась и вздыбилась. Мост, казалось, подпрыгнул в нескольких местах одновременно, словно гигантское чудовище вырвалось из речных глубин. Крики ужаса потонули в реве пламени и треске ломающегося дерева. Карету подбросило, швырнуло в сторону. Екатерина почувствовала, как ее тело отрывается от сиденья, ударяется обо что-то твердое. Мир перевернулся. Вода… Холодная, мутная вода Луги сомкнулась над головой.

Последняя мысль, вспыхнувшая в угасающем сознании, была до смешного обыденной, почти спокойной на фоне этого ада:

«Как все глупо…»

И потом — темнота.

* * *

— Государыня императрица повелела всем, кому дороги вольности дворянские, позабыть об оставлении воинской службы и немедленно собраться под знамена Империи. Очнитесь от недействия своего, от пребывания в праздности! Доколе прельщаться одной суетой и уповать на армию? Пришло время, на службу поворотясь, Отечеству и своему сословию послужить!

Весь июль по Петербургу шастали глашатаи и собирали дворянское ополчение.