— Что сие значит? — полюбопытствовал Ожешко.

— В Петербурге совершеннейшая анархия. Голод. Винные кабаки разбивают, прохожих походя убивают, насилуют, грабят. До Зимнего дворца добрались. А ведь там ценности превеликие. Нету силы справится с бунтовщиками.

— А сам чаво? — съехидничал Чика, состроив хитрющую моську.

— В хлопотах здесь нахожусь, Волхов от вас охраняя.

— А теперь, значица, хлопотать перестанешь?

Генерал промолчал. Зарубин встал, вытащил из-под стола мятый темно-зеленый мундир с непривычной Никитину красной звездочкой на воротнике и без всякого золотого шитья. Оделся. Не забыл и оружие к поясу прицепить. Назимов отметил, что отсутствие ярких знаков отличия, как на его кафтане, не может не пригодится в бою, в котором егеря будут выцеливать старших офицеров.

— Ваши предложения, генерал? — спросил он строго, совершенно преобразившись. — Хотите нас на другой берег пропустить?

— Лучше! Я ваши войска на свои суда погружу и прямо к петербургским набережным доставлю.

— А не врешь? — подозрительно осведомился Зарубин, снова перейдя на «ты».

— Он не врет, Ваня, — вмешался Ожешко, тоже вставая и оправляя свой мундир.

— Тогда — по коням!

Через несколько дней егерские полки Зарубинского легиона вступили на бурлящие улицы Петербурга и быстро навели порядок в бывшей столице, хотя о потере своего статус город еще не подозревал. Вслед за егерями в северную Пальмиру потянулись барки с зерном. Показательные расстрелы и хлеб быстро образумили горожан.

Глава 6

Захудалого, бедного рода шляхтич, этот русский генерал с детства себе наказал: «не будь красной девкой, не стыдись, не красней, спрос не беда». Не велик порок, да немал иной: Михаил Федотович Каменский слыл в армии чудаком исключительно по той причине, что современная наука еще не придумала слова «психопат». Он был подвержен вспышкам неукротимого гнева, неоправданной жестокости, хотя порой мог позволить себе и благородные жесты, и мягкосердечие. Сегодня любезный, завтра мог нанести вам подлый удар, запутать в интриге. Король Фридрих, при дворе которого он служил военным агентом, обозвал его «молодым канадцем», то есть, почти дикарем.

Вторым грехом вздыбилось в нем честолюбие. О, в случае с Михал Федотычем это слово нужно писать со здоровенной заглавной буквы. С буквицы в затейливых узорах, как в старинных книгах! Он ратовал за «уравнение в награждениях», но свои успехи публично возносил до небес, а чужие пытался умалить.Если не выходило, срывался. До неконтролируемых вспышек ярости.

«Живи сколько можно не чвановато», — поучал он сына, а сам… Сам он поднимался с самого низа и останавливаться не желал. В мечтах виделись ему деревеньки с покорными рабами и грудь в орденах. Потому конкурентов ненавидел люто. Одно имя Суворова вызывало у него зубовный скрежет. Тот факт, что удалось его обскакать, окрылил, пока… пока… Пока не выяснилось, что хвалить-то, рукоплескать и слагать оды некому. Награждать — некому. Известие о смерти государыни императрицы оказалось для него настолько чудовищным ударом исподтишка, что он отказывался его принять. Он чувствовал, что судьба его влечет к командованию целой армии — да нет, бери выше — к федьмаршальскому жезлу! И что, все прахом? В одночасье⁈

Он благополучно добрался до Тулы со своим ополовиненным корпусом, приняв под Харьковым командование у Текели и отправив того оплакивать свою несчастную судьбу в славяносербскую колонию. Занял обывательскую квартиру по своей методе изображать простецкого парня. И чуть ее не разгромил, когда от Румянцева пришла эстафета с последними новостями.