|
Им достаточно было очутиться у подножия Парадной лестницы, ведущей на второй этаж к сердцу зимнего Дворца — к Тронному залу. Я поднялся по мраморным ступеням до первого поворота, оглянулся — стоят застывшие, глаза выпучили и не дышат. Словно пришельцы, словно не в Россию попали.
Все иное. Запах другой. Не пыли веков и ладана, как в Кремле, ни печного духа, как дома. А чего-то нового, блестящего, почти бездушного или неживого. Свежие краски, лак, блеск и сияние люстр, мрамор, резьба. Оттого, может, и ощущение было такое — будто вступаешь в театральную декорацию, а не в прежнюю бысть верховной власти. Кремль — он свой, хоть и запущенный, почти порушенный. Дышит стариной, кровью, молитвами. Там чувствуешь себя хозяином земли русской. А тут…
— Чего застыли, как неродные? Айда за мной!
Двинулись по лестнице, по которой обычно поднимались важные послы и знатные гости из стран заморских. Мои орлы — Перфильев, Чумаков, Зарубин и прочие — все эти мужики, что не раз в лицо смерти смотрели, что Кремль брали да Смоленск, что Румянцева под Серпуховом остановили и Каменского под Белевым разгромили, вдруг стушевались. Глаза округлились. Идут, словно по стеклу, боятся наступить лишний раз на мраморную ступеньку.
С грехом пополам добрались до верхней площадки. Глянули сквозь длиннющую анфиладу залов, и снова ступор. Словно увидели бесконечный лабиринт, созданный для того, чтобы потерять простого смертного. Зеркала, огромные, от пола до потолка, множили пространство, теряешься в их блеске, не понимая, где стена, где отражение. Потолки, кажется, уходят в небо, расписанные так, что голова кружится, если долго смотреть. Золото. Везде. Неприкрытое, кричащее. Не только на стенах, в лепнине, на мебели, на дверных ручках, на рамах картин. Оно даже на полу! Наборный паркет, узорчатый, словно тканый ковер, но сделанный из разных пород дерева, инкрустированный, сияющий под сотнями свечей в хрустальных люстрах. Резьба. Дорогущая. Не только по позолоченному липовому дереву, но даже по кости, по перламутру. Инкрустация на мебели, на стенах. Столики, кресла, стулья — каждый предмет, кажется, произведение искусства, на которое потрачено столько труда и умения, что уму непостижимо.
Картины… На стенах лица незнакомые, важные, в париках, в шелках, в драгоценностях. Смотрят свысока. Чужие. Интересно, а Катька уже успела купить полотна Рембранта и Рафаэля? Увижу ли я тут «Данаю» и «Святое семейство»? Слава богу, что Зимний не разграбили. Ожешко догадался сразу при входе в город поставить караулы. Которые я прикажу еще больше усилить. Ведь тут такое богатство хранится!
Что у моих людей в голове? Какие мысли бродят? Восторга что-то не видать. И осуждения. Лишь оторопь.
А ведь могли подумать: «это же сколько всего за энтакие деньжищи можно было бы в стране сотворить?» Или по-другому: «сколько же крови из простого люда выпито, чтоб такое устроить?» Неужели не одному из них не могла в голову прийти мысль, что вся эта красота тоже нужна? Что может, может она послужить народу! Пусть приходит, любуется. Смотрит на все это без страха, без унижения. Пусть видит, куда уходили их труды, их кровь, их пот. А может, кто-то из простых людей, из талантливых, вдохновится? Увидит эту красоту, эту резьбу, эти картины. Захочет стать архитектором? Или художником? Или скульптором? От этого большая польза государству выйдет.
Наверное, не готовы они еще к таким откровениям. Об этом мы поговорим завтра. А пока…
Стараясь аккуратнее топать сапожищами по штучному паркету — войлочных тапочек-то для уличной обуви еще не завели, — я повел ближников сквозь анфиладу залов второго этажа. За окнами плескалась Нева, а суровые бастионы Петропавловки хмурились на роскоши противоположного берега. Вдоль стен скользили лакеи, показывая дорогу, пытаясь изображать из себя тени.
Добрался до Большого тронного зала. |