— Восьмой бокс, — в свою очередь глянув на невидимый нам экран коммуникатора, отозвался Георгий.

— Охрана ваша? — задал вопрос Подольский, продолжая приглядывать за Барышевым. А тот, кулем рухнув на своё место, лишь молча блымал глазами. Грогги… бывает.

— М-м, Владимир Александрович, Кирилл Николаевич? — Рогов, ничуть не смутившись, тут же переадресовал этот вопрос нам с Гдовицким.

— У меня нет причин не доверять дружине бояр Громовых, — протянул я.

— Согласен, — кивнул Самурай и договорил: — к тому же это позволит избежать лишних кривотолков в отряде.

— Толково, — Подольский молча обвёл взглядом своих подчинённых и, дождавшись их согласных кивков, вновь повернулся к Гдовицкому. — Охрану восьмого бокса на время изоляции десятка Барышева берёт на себя моя дружина. Прошу обозначить место для дежурного поста и определить порядок доступа к боксу… да, и дайте команду пропустить моих бойцов для конвоя десятника Барышева к месту изоляции.

— Сделаем, — откликнулся Владимир Александрович и, повозившись с коммуникатором, договорил: — Пропуск для конвойных отправлен на ваш браслет. Всю необходимую информацию по порядку охраны восьмого бокса получите в течение получаса. Вопросы, предложения, уточнения?

Судя по молчанию гостей, таковых у них не было. Возможно, лишь пока не было…

— Что ж, тогда, полагаю, на этом мы можем закончить нашу внеплановую встречу, — произнёс Рогов. Подольский кивнул, поднимаясь на ноги, а следом заскрипели кресла, покидаемые его подчинёнными. Потянувшиеся за командиром прочь из кабинета, командиры дружин не удостоили Барышева даже взглядом. Впрочем, тому, кажется, не было до «коллег» никакого дела. Он так и продолжал молча сидеть в своём кресле, словно пребывая в каком-то сомнамбулическом состоянии. Хм… может, я слишком сильно его приложил?

Взвихрившиеся вокруг потоки структурированного Эфира прошили десятника, и тот вздрогнул, приходя в себя. Ну вот, совсем другое дело.

— Очнулись, господин десятник? — поинтересовался я. Тот чуть заторможено кивнул, но уже через секунду в глазах дружинника мелькнуло осознание происшедшего, и меня чуть не захлестнуло волной его эмоций. Недовольство, раздражение… досада. И весь этот вал негатива обращён лишь на самого себя… и кого-то очень далёкого. Но ни ноты злости в нашу сторону. И это странно. Очень странно. А значит, будем разбираться.

Глава 4

Все войны начинают профессионалы, а заканчивают…

Пока десяток дружины бояр Ахромеевых обживал до сего времени пустовавший восьмой блок, а их командир, переправленный мною «окном» генералу Вербицкому, общался с преображенцами, у меня появилось достаточно времени, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию с будущим тестем и заодно сообщить о происшедшем Елене Павловне, любезно согласившейся заглянуть в московский особняк Бестужевых ради нашей короткой встречи.

И, надо сказать, Великая Мегера была совсем не рада полученной информации. Не настолько, чтобы тут же мчаться к своему старому приятелю, предводителю тульской братчины, чтобы устроить тому чудеснейшую головомойку, но… думаю, от взятой ею по настоянию Бестужева паузы господину Пенко будет не легче. Яд-то копится.

— А что с остальными… наблюдателями? — поинтересовалась Посадская, когда её эмоциональный запал схлынул, и боярыня наконец успокоилась, вновь приобретя привычный величественный вид, чему немало способствовал и её серебристо-чёрный наряд, больше подошедший бы какой-нибудь придворной испанской даме века эдак восемнадцатого, чем современной русской боярыне. Пышные юбки, корсет, высокий ворот и мантилья… впрочем, выглядела Великая Мегера в этом платье настолько органично, что мало кто осмелился бы обвинить её в «замшелом ретроградстве».