Это была лазейка! Он ухватился за нее с облегчением. Открывался путь, чтобы выйти из всего этого порядочным человеком. Он немного испугался грязных слухов, когда история все-таки попала в газеты: каждый знал, что он и Билл были связаны с Дженни многие годы. Он способен «лишиться» нескольких кусочков и предметов из ее личных принадлежностей, значащихся в описи имущества, и, в конце концов, девочки имеют право взять что-либо из имущества их матери. Его жена первая поддержит эту точку зрения, и можно быть уверенным, что она расскажет каждой кумушке в округе Беверли-Хиллз, насколько Стэн был добр к девушкам.

– Выбирайте что хотите, – сказал он великодушно. – Нет необходимости платить. Я прослежу, чтобы это было увязано с имуществом.

– Но если есть кредиторы?..

– Пожалуйста, – Стэн навесил свою наиболее победоносную профессиональную улыбку, – выбирайте что хотите. Позвольте мне разработать детали.

Венеция подошла к портрету Дженни, который висел направо от камина. Это была Дженни в двадцать восемь лет, в просвечивающем синем вечернем платье, с бриллиантами, сверкающими в ее белокурых волосах, и с хорошо знакомым пристальным взглядом широко открытых голубых глаз, который так похож на взгляд самой Венеции. Всю свою жизнь Венеция любила эту картину. Художник увидел Дженни так, как она сама видела себя, реальную женщину за блестящей внешностью. Мимолетная, неясно выраженная самоирония играла в улыбке, как если бы она впоследствии, когда портрет был написан, осознавала, что играет роль кинозвезды, чувствовалась здесь и ранимость, которую Дженни редко позволяла кому-либо разглядеть. Венеции казалось, что мать ее здесь схвачена в совершенстве.

Она провела пальцем по слою красок, словно желая коснуться самой Дженни.

– Он всегда так много значил для меня, – тихо сказала она. – Не представляю, сколько это может стоить?..

– Забирай, забирай, – засуетился Стэн. – Я же сказал, чтобы вы не беспокоились, портрет – твой. На аукционе портрет не должен был бы стоить слишком дорого… Хотя, возможно, студии могли бы купить его за приличную цену… Спокойно, малышка захотела этот портрет, ведь правда? – Он закурил великолепную кубинскую сигару «Ромео и Джульетта» и спрятался в клубах дыма.

– Не знаю, должна ли я просить… – сказала Индия, – потому что, как и Венеция, я не имею представления о том, сколько это стоит. Я догадываюсь, что дорого, но для меня это означает так много…

– Ну и? Что же это такое? – спросил Билл.

– Помните вы то колечко, что она всегда носила? С рубином? Мой отец подарил ей его в Кашмире, когда она рассказала ему, что беременна мной. Это было их «обручальное кольцо». Я никогда ее не видела без кольца. – Взгляд печальных карих глаз девушки встретился со взглядом Стэна. – Я дорожила бы тем, что храню его, если это возможно?

– Конечно. Конечно, оно твое, Индия. – Стэн заговорил быстро-быстро, чтобы не переменить решение. Запрошено было чуточку дороже, чем он ожидал. Спокойно, разве ты не помнишь, что рубин с трещиной?

– А Парис? Что у тебя? – Индия озабоченно посмотрела на сестру. Парис выглядела столь бледной, что, казалось, в любую минуту упадет в обморок.

– Дженни приезжала навестить меня пару лет назад, – сказала Парис так мягко, что можно было подумать, будто она разговаривает сама с собой. – Стояла зима, хрустел лед и сияло солнце. Дженни была одета в такой изумительный мех, купленный у Фенде, мягкая норка, слегка отливающая оливковым. В нем она казалась парижанкой, и на этот раз мы с ней выглядели, в виде исключения, как мать и дочь.