– Имела ли, Венни? – В голосе Парис чувствовалась горечь. – Родители несут ответственность за своих детей, ты же знаешь. Даже если она и не хотела, чтобы мы жили так, как она, я полагаю, она могла бы дать нам подумать, прежде чем делать все эти дикие вложения денег – в особенности когда у нас нет отцов, чтобы нам помочь.

Парис сдержала слезы, крепко сжав руки, впившись ногтями в мягкие ладони. Она подумала об Амадео и о том, как безнадежно жаждала она получить от него финансовую поддержку.

– О, проклятье, – закричала она, не в силах больше сдерживать возмущения. – Почему, почему, почему она не оставила денег, мне так нужны деньги! Я, значит, должна еще больше рисковать, чем те, про кого она рассказывала. Вы что, не видите? Она потратила все на этих молодых хлыщей, пока я боролась…

Слезы побежали у нее по лицу, и, разъяренная, она не сдерживала их, пока Венеция с Индией беспомощно смотрели на нее.

– Простите, – всхлипнула Парис. – Я не могу этого понять, правда не могу. Она достала из кармана платок и вытерла глаза. – Ты права, Венни. Она заработала их тяжелым трудом и имела право делать с ними то, что ей захочется. Она была безрассудна, вот и все – и одинока, и ранима. И, – добавила она молчаливо, – никто не понимает этого лучше, чем я.

Венеция принялась смотреть в окно на гладь океана и ядовитую желтую дымку смога на горизонте. Типичный день Голливуда. Каждый раз, когда она возвращалась в этот город, она вновь понимала, почему она никогда не смогла бы жить здесь. Голубые небеса, солнечное сияние, небрежный стиль жизни были поверхностью, которая маскировала грязные интриги и стремление к блистательным наградам шоу-бизнеса. Город заключал уязвленных в свои роскошные щупальца с роковой неумолимостью, пока они попадались в ловушку его мишурных ценностей. Дженни боролась против этого и отправила своих девочек подальше от соблазнов города, но, в конце концов, она подчинилась; для нее Бог тоже заключался в Голливуде.

Венеция вдруг затосковала по безымянной, омытой дождем свободе Лондона и небрежной взаимной уступчивости семьи Ланкастеров. Итак, что же дальше? С ней все в порядке; у нее есть диплом, и она думает начать работать, доставляя продукты для директорских ланчей в Сити, устраивая приемы и обеды. Кэт Ланкастер рассказала ей о хорошем агентстве, которое можно использовать. Она вообразила, что Индия будет продолжать делать то, что делала, ведь у нее, кажется, все в порядке, кроме Фабрицио Пароли, конечно, но таковы правила игры. Только Парис больше всех пострадала в этой ситуации. И она совершенно одинока. Насколько догадывалась Венеция, в ее жизни не было места мужчине; все, что у нее было, это ее честолюбие, и даже с ее несомненным талантом ей предстояла длительная борьба, чтобы завоевать славу дизайнера теперь, когда надежда на помощь матери разбита. У них только десять тысяч долларов на троих. Десять тысяч долларов…

– Парис, – сказала она, выводя сестер из тягостного молчания. – Я хочу, чтобы ты получила мою долю из десяти тысяч. Может быть, это поможет собрать твою коллекцию.

Темно-синие глаза Парис зажглись проблеском надежды. Но нет, она не могла.

– Очень мило с твоей стороны, Венни, но я не позволю себе сделать этого. Возможно, когда-нибудь твоя доля тебе пригодится.

– Можешь наследовать также и мою долю, – сказала Индия. – Ты была бы лучшим помещением денег, чем молодые мужчины Дженни. Только ты обладаешь талантом в этой семье. Все десять тысяч долларов Дженни пойдут на то, Парис, чтобы получилась твоя первая коллекция одежды!

Коллекция Парис… десять тысяч… этого, конечно, было совсем недостаточно, чтобы сделать все должным Образом, но это было все, что они имели, и это в десять тысяч раз больше, чем нуль, который она только и имела прежде.