|
Старец в наряде средневекового алхимика одну за другой зажигал свечи по ободу сцены. Стали видны скудные декорации. Замок Эльсинор представляли две картонные башенки по краям сцены, раскрашенные «кирпичиками». Склеенные из папье-маше деревья напомнили Парнасову утренник в детском саду. Гамлет оказался паяцем с длинным носом и хриплым голосом площадного зазывалы. Сонная королева-мать, не вставая с кресла, читала поваренную книгу и нисколько не интересовалась мятущейся судьбой своего сына. Ее реплики подавал из-за сцены дребезжащий стариковский голос. Изредка появлялся король с оленьими рогами на голове — должно быть, эта кукла осталась от спектакля «Король-олень», хотя рога больше подошли бы его родному брату, отцу Гамлета. Мертвый король дважды навещал сцену в виде гигантской тени с пылающим факелом в руке. Парнасов живо представил себе Офелию в виде облупившейся тростевой куклы и на всякий случай огляделся по сторонам в поисках светящегося леденца с надписью «выход». Внезапно на экране, натянутом позади сцены, появился силуэт изящной девушки с цветами и колосьями в высоко поднятых руках. Молоденькая актриса выступала обнаженной! Задыхаясь от безнаказанности этого созерцания, Парнасов завертел головой, чтобы понять, где находится волшебный фонарь, который проецирует ее точеную тень. Пара на заднем ряду перестала шумно целоваться, парень хулигански присвистнул.
— Взгляни, о случайный очевидец, на Деву среди северных созвездий, — произнес старик, указывая на полувоздушную, мерцающую тень девушки, словно минуту назад он вызвал ее душу. — Она идет, держа в руке светящийся колос. Она из звездного рода, который был отцом древних звезд. С начальных времен она пребывала среди людей, невидимая для всех, и называли ее Справедливостью. Когда же золотой род вымер и пришел серебряный род, Дева Справедливость уже не жила среди людей, она удалилась в верхние обители и с тех пор разила с небес, как молния. Девятый месяц — время Девы! Одиннадцать — число Справедливости! Имеющий разум да сочтет! — Девять-один-один, — наскоро пересчитал Парнасов телефон «службы спасения». — Кого-то надо спасать? — забеспокоился он. — Дальнейшее молчанье! — произнес старик и приложил палец к губам. В полной тишине он сложил два бумажных самолетика и, словно играя, по очереди запустил серебристых «голубков» в башни. И башни вспыхнули призрачным зеленоватым пламенем. Девушка-привидение выронила из рук колос и заломила в мольбе тонкие руки. — Прекратить эту порнографию! — очнувшись от гипноза, завопил инвалид. Он резко подался вперед, рискуя вывалиться из кресла, и громко забил в ладоши. Он возможно, затопал бы ногами, если бы они у него были. Свет волшебного фонаря погас, видение рассеялось розоватой мерцающей дымкой. Занавес упал. Держась за сердце, на сцену вышел старик-актер в костюме алхимика. — Успокойтесь, эта картина всего лишь оптическая иллюзия. Вы слишком включились в сопереживание. Его голос потонул в грохоте и шуме. В зал ворвался наряд охранников в камуфляже с автоматами наперевес. Эта мрачная хунта принялась громить жалкие декорации. Инвалид в жокейской шапочке разъезжал по залу, расставляя охранников. Его странное кресло больше напоминало луноход. Оно перемещалось то на серебристых гусеницах, то на колесах, но если надо было взобраться по ступеням вверх, то аппарат выкидывал шесть пружинистых паучьих лапок и подпрыгивал как скакун на дерби, вместе с седоком. — Освободите зал! — скомандовал инвалид. — Финита ля комедиа, товарищ Гурехин! — обратился он к старику-актеру. — Нихиль? — обреченно прошептал старик. — Он самый, — ухмыльнулся калека, — долго же я вас искал, Ксаверий Максимович. |
