За несколько месяцев до странных похорон.

В облаках душистого пара и банных благовоний плавали призрачные и обманчиво невесомые тела маститых литераторов. Полки сауны напоминали ступени литературного Олимпа, и чем выше поднимался по этой лестнице писатель, тем более крепкий градус принимали его тело и душа. Скрытую в тумане вершину парилки по праву занимал Герман Парнасов. Человек-тайна нежился на самшитовой лежанке и загорал в лучах невидимого солнца, солнца славы. Ступени пониже облюбовали «птицы» помельче, если иметь в виду литературную, а не природную комплекцию.

Утомленные блаженством литераторы уже давно перешли с производственных и цеховых тем на личные.

— Вы не представляете, что такое молоденькая любовница в моем возрасте, — откровенничал убеленный сединами писатель, продолжатель традиций Бунина и Набокова.

— Амброзия и нектар? Напиток бессмертия? — подсказал Шмалер.

— Допинг? Допинг для души и творчества? — допытывались другие.

— Нет, дорогие мои, это запах. Невесомый аромат истинной молодости. Это начинаешь понимать слишком поздно, когда юность становится единственно желанной роскошью. Но я обладаю женщиной гораздо полнее, когда просто вдыхаю ее.

Певец гордых Перуниц и таинственных Берегинь, Лют Свинельдович Обуянов ухмыльнулся в черную бороду, попробовал на зуб дубовый лист и презрительно сплюнул.

Как коренной таежник к лирике он относился с практично-потребительской точки зрения и в женские дебри углублялся не для вдыхания цветочков или сбора ягодок и грибков, а исключительно для энергичной и всегда удачливой охоты.

Парнасов не участвовал в разговоре. Он все еще был одинок, но не из робости или пресыщенности, а скорее из-за изысканности своих желаний. Его мечтой с некоторых пор стала ни больше ни меньше сама божественная Изида, богиня мудрости и тайны. Она восседала на троне в полумраке древнего храма и держала в руках закрытую книгу. «Никто из смертных не открывал моего покрова», — волнующе шептали ее уста.

— Скажите милейший собрат, откуда вы взяли этот сюжет, я имею в виду ваш роман «Кот в сабо», почему в сабо, а не в сапогах? — поинтересовался у Парнасова Шмалер.

— Кот в сабо — это французская аллегория дьявола, — с улыбкой пояснил Парнасов. — Шарль Перро это прекрасно знал, поэтому и обул своего кота в сапоги. А то чуете, чем запахла бы вся сказка?

— Но откуда? Скажите, откуда вы берете свои откровения? — допытывался Шмалер.

— Я не удивлюсь, если ему помогает этот самый «кот в сабо», — буркнул деревенский прозаик Зайцев, уже вышедший из моды и только по привычке допущенный в литературную баньку.

— Отнюдь, — почесывая грудь, отвечал Парнасов. — Но раз уж вы сунули нос в мой горшок, я отвечу вам вопросом. Известно ли вам, кто был автором шекспировских пьес и сонетов? И почему величайший гений человечества не потрудился выучить грамоте своих дочерей? Биографы стыдливо умалчивают, что больше всего на свете «стафордширского лавочника» интересовали цены на недвижимость и новые подряды. Все дело в том, что призрачный капитан Шекспир — это маска. За ней скрывался величайший ум той эпохи. И надо сказать, он даже не слишком шифровался, отшучиваясь знаменитой своей фразой: «Если свинья своим рылом может начертить на земле букву „А“, нельзя ли представить, что она могла бы написать целую трагедию, как одну букву?» Конечно, я говорю о Френсисе Бэконе. Современные криптографы установили Пароль Мастера, принадлежавший Бэкону. К примеру, в первой части «Короля Генриха Четвертого» слово «Френсис» встречается ровно тридцать три раза.