Катона, самого молодого и худого, холод донимал больше, чем прочих, поэтому сон его был прерывистым, беспокойным. На второй день начались заморозки, и от промерзшей земли повеяло такой стужей, что у него коченели конечности, их требовалось потом растирать.

На пятый день к заморозку добавился промозглый туман. Празутаг, как обычно, к полудню покинул стоянку и отправился на разведку, а двое римлян и Боадика, ожидая, что он вернется если и не со сведениями, то хоть с добычей, принялись сооружать небольшое кострище. Задул легкий ветерок, пришлось обложить кучку хвороста дерном. Катон, собиравший валежник, непрерывно тер озябшие непослушные руки.

Собрав охапку, достаточную для длительного поддержания слабенького огня, он тяжело опустил ее наземь между Боадикой и центурионом, сидевшими друг против друга, потом сел сам. Некоторое время все молчали. Ветер усиливался, он трепал гривы лошадей и пони, заставляя людей плотнее кутаться в плащи. До рокового, назначенного друидами срока оставалось пятнадцать дней, и молодой оптион сомневался в том, что маленькому отряду удастся провести их хоть с каким-либо толком. Даже если они обнаружат заложников, проку в том будет мало, ведь у них нет возможности выручить бедолаг. Ни малейшей. Пробираться пять ночей кряду по вражеской территории, постоянно держаться настороже и трястись от каждого шороха — это не шутка. Это способно вынуть все силы даже из очень крепкого молодца. Что до Катона, то он, например, совсем не уверен, что сможет выдержать дальнейшую гонку. Холод, грязь, телесное и душевное напряжение довели его до предела. Тут впору не вызволять кого-то, а думать, как выкарабкаться самому. Дурацкое состояние. И затея дурацкая. Она ему еще аукнется, вон как мрачно смотрит Макрон. Видимо, предвкушает, какую славную выволочку он задаст своему оптиону по возвращении в лагерь Второго. Только состоится ли это вот возвращение — огромный вопрос.

Небо, проглядывавшее сквозь мешанину черных ветвей, начало понемногу тускнеть, а Празутаг все не шел. Первой не выдержала Боадика. Она поднялась на ноги и со вздохом потянулась.

— Пойду пройдусь до тропы. Может, что-нибудь выясню.

— Нет, — твердо возразил Макрон. — Тебя могут обнаружить.

— Обнаружить? Да кто в здравом уме будет шататься тут в такую погоду?

— Мало ли, — невесело хмыкнул Макрон. — Ты вот ведь собралась на прогулку.

— Так или иначе, я иду.

— Нет, никуда ты не идешь. Сядь.

— Я была о тебе лучшего мнения, римлянин, — сердито произнесла Боадика, даже не думая подчиняться приказу.

Катон поплотней завернулся в плащ и уставился на груду растопки, больше всего желая куда-нибудь деться.

— Я просто осторожен, — терпеливо пояснил Макрон. — Надо полагать, твой приятель вот-вот вернется. Нечего за него беспокоиться, он уже не ребенок. Расслабься.

— Извини, мне надо облегчиться. Не могу больше терпеть. Или позволь мне отойти, или я справлю нужду прямо здесь. Ты этого хочешь?

Макрон побагровел от злости: не отпустить ее было нельзя. Отпустить тоже. Он стиснул кулаки.

— Тогда двигай. Но не отходи далеко и побыстрей возвращайся.

— Это уж как получится, — усмехнулась гордячка и исчезла в лесных тенях.

— Проклятая девка! — буркнул Макрон. — Как, впрочем, и вся их бабья порода. Хочешь совет, парень? Никогда не имей с ними дела, кроме мороки, ничего не получишь.

— Так точно, командир. Можно мне развести костер?

— Костер? Да, валяй. Прекрасная мысль.

В то время как Катон щелкал кремнем и кресалом, Макрон прилежно вертел головой, высматривая Празутага и Боадику.