Празутаг бросил на римлян взгляд, в котором угадывался намек на презрение, и повернулся к узкому лазу. Макрон быстро приподнялся на локте.

— Куда это ты собрался?

Великан пальцем ткнул в свои губы:

— Пища. Искать.

Макрон пристально изучал бритта, гадая, насколько ему можно верить.

Празутаг помедлил, выдерживая его взгляд, потом повернулся и покинул избушку. Жемчужный свет залил на миг помещение, затем полог упал, опять отделив день от мрака. Повинуясь выработанной за годы службы привычке не упускать ни малейшей возможности прикорнуть, ветеран почти мгновенно уснул.

Пробудился он внезапно и, распахнув глаза, с удивлением воззрился на пучок прошлогоднего лапника, свисавшего прямо над ним с потолка. Чуть позже пришло понимание, где он находится. Судя по пробивавшемуся сквозь щель в стене тусклому свету, приближались сумерки — по всему выходило, что он проспал чуть ли не целый день. Из угла доносился сухой треск. Повернувшись на звук, Макрон увидел Боадику, ломавшую хворост для очага. Будто не замечая, что на нее смотрят, девушка потянулась и подтащила к себе новую ветку. Снаружи не доносилось ни звука. Празутаг, похоже, еще не вернулся. Катон спал, похрапывая, с открытым ртом.

— Нам нужно поговорить, — произнес тихо Макрон.

Боадика, словно не расслышав его слов, продолжала ломать ветки и укладывать их вокруг кучки сухого папоротника, взятого с одной из лежанок.

— Боадика, я сказал, что нам нужно поговорить.

— Я слышала, — откликнулась она, не поворачиваясь. — Но о чем? Между нами все кончено.

— С каких это пор?

— Да с тех самых, как я обручилась с Празутагом. Мы с ним поженимся сразу по возвращении в Камулодунум.

Макрон сел на лежанке и свесил ноги.

— Поженитесь? С ним? Что за вздор? Еще месяца не прошло, как мы виделись в последний раз, и тогда ты даже смотреть на него не хотела. Во всяком случае, так тебя можно было понять. Что это за игра, женщина?

— Игра?

Боадика повторила это слово со слабой улыбкой, после чего повернула к нему опечаленное лицо.

— Знаешь, Макрон, мне уже больше не до игр. Они для меня закончились. Предполагается, что я взрослая женщина и должна вести себя соответственно. Так они мне сказали.

— Кто «они»?

— Мои родичи. После того как избили меня.

Она опустила глаза.

— Кажется, после нашей последней встречи на постоялом дворе терпение у них окончательно лопнуло. Когда я вернулась в дом своего дядюшки, там уже собралась вся семья. Откуда-то им все было известно. Дядя отволок меня на конюшню и выпорол плетью. Порол и кричал, что я бесстыжая тварь, что я позорю его, весь свой род и все свое племя. Я даже не представляла себе, как это больно, когда тебя бьют.

Макрона в его молодые годы тоже, бывало, нещадно лупили, а колотушки своего первого центуриона он помнил и по сей день, так что пережитый девушкой ужас не мог оставить его равнодушным. Движимый возмущением и всколыхнувшимся в нем состраданием, он встал и подсел к Боадике.

— Думала, он убьет меня, — прошептала она.

Макрон положил руку девушке на плечо, но в ответ на его сочувственный жест та вздрогнула и отстранилась.

— Не надо, Макрон. Ради всего святого, не прикасайся ко мне. Я этого не снесу.

Макрон похолодел от обиды, негодуя в первую очередь на себя и на то, что позволил этой девчонке полностью завладеть его сердцем. Можно представить, как хохотали бы за вином другие центурионы, стань им известно, что кто-то из них сохнет по туземной красотке. Спать с дикарками — это одно, но испытывать к ним какие-то там чувства — совсем другое. До недавнего времени он сам считал все амурные нежности «хреновой чепухой».