— Подозревать Празутага нет смысла, — заявил Катон. — Он в такой же опасности, как и все мы. Если кто-то и сообщил о нас друидам, то наверняка кто-нибудь другой. Хотя бы тот хуторянин. Как его? Веллокат?

— Вполне возможно, — признал Макрон. — Скользкий подонок. Так и мел перед нами хвостом. Но не это главное: дальше-то что нам делать? Врагам известно, кто мы и кого ищем. Они теперь будут настороже. Куда бы мы ни направились, наш тупица уже не сможет соваться в деревни с расспросами: его тут же схватят. Я бы сказал, что даже шансов отыскать пленных у нас практически не осталось, а уж о возможности их вызволить нечего и говорить.

Катон не мог с этим не согласиться. Рациональная часть сознания юноши и сама криком кричала о том, что им следует бросить безнадежную затею и вернуться во Второй легион. В конце концов у Веспасиана достанет ума понять, что они сделали все возможное перед тем, как признать свое поражение. Продолжать поиски, зная, что за ними охотятся дуротриги, было бы настоящим безумием. В сложившейся ситуации даже попытка добраться до земель атребатов уже таила в себе немало опасностей, но тут щепетильный и желавший оставаться до конца честным в своих рассуждениях Катон заодно попытался представить, какой опасности подвергается сейчас семья командующего, и ужаснулся. Нарисованная услужливым, но на беду слишком живым и ярким воображением картина его потрясла. Юношу словно бы физически придавил к земле гнет безысходности, порождаемой неотвратимостью близящегося обряда. Страх сгореть заживо в плетеной пылающей кукле — вот что каждодневно ощущает теперь бедная женщина, глядя на своих злосчастных детишек. Катон никогда не видел генеральского сына, но тот почему-то представлялся ему похожим на светловолосого малыша, валявшегося поверх горы трупов в колодце.

Нет! Этого нельзя допустить. Нельзя повернуть назад, нельзя обречь себя на дальнейшее существование с неотступными мыслями, что ты ничего не предпринял, чтобы спасти от жуткой смерти ни в чем не повинных детей. Подобная жизнь вскоре бы превратилась в кошмар. Дело обстояло лишь так, и никак иначе. Придя к этому выводу, Катон принял решение, хотя прекрасно осознавал, что излишняя сентиментальность губительна, как и путь, избранный не по здравому размышлению, а лишь повинуясь порыву. Эти соображения не имели значения. Он руководствовался инстинктом, не подвластным никакому логическому анализу.

Молодой оптион поглядел на центуриона:

— Ты, значит, считаешь, что нам нужно двигать назад, командир?

— В этом, по крайней мере, есть смысл. А ты как думаешь, Боадика? Ты и твой жених?

Икен и икенка обменялись несколькими короткими фразами. Празутаг не выказал к обсуждаемому вопросу ни малейшего интереса. Какое-то мнение на этот счет, похоже, имелось у одной Боадики, которая в чем-то убеждала гиганта. Но кончилось тем, что она отступилась и опустила глаза, уставясь на собственные колени.

— Ну? Что думает наш недоделанный черный жрец?

— Его в любом случае это мало волнует. Речь идет о спасении римлян, и ему не так уж важно, будут они жить или нет. Если ты решишь бросить их на сожжение, дело твое. Он говорит, это интересное испытание мужества.

— Испытание мужества?

Макрон холодно воззрился на икенского воина.

— В отличие от вас, нецивилизованных простаков, мы, римляне, способны принимать пусть и неприятные, но правильные решения, а не бросаться тупо вперед — на верную смерть. Посмотри, к чему за прошедшие годы привел вас, кельтов, ваш дурацкий героизм. Короче, мы сделали здесь все, что могли. Сейчас мы немного отдохнем, а как только стемнеет, потопаем потихоньку обратно.

Макрон повернулся к Катону, но тот не ответил на его взгляд. Вид у оптиона был отсутствующий.

— Эй, паренек, что с тобой?

— Командир?

Катон встрепенулся, словно выйдя из транса, и Макрон вдруг припомнил, что в последние дни им доводилось отдыхать лишь урывками.