— Не можешь или не хочешь? — сердито вставил Макрон.

— Центурион, я гость у твоего костра и лишь высказываю свое мнение по просьбе твоего оптиона.

— Прекрасно! Ну так и выскажи его. Сообщи нам, что они, на хрен, думают!

— Они? — Нис выгнул брови дугой. — Я не могу высказаться за них. Я мало знаю о крестьянах, выращивающих хлеб в дельте Нила и вынужденных каждый год отдавать Риму большую часть урожая, независимо от того, хорош он был или плох. Я не имею ни малейшего представления о том, каково быть рабом, захваченным на войне, проданным на свинцовый рудник и лишенным малейшей надежды когда-либо увидеть жену и детей. Или каково быть галлом, семья которого поколениями владела каким-то определенным участком земли, вдруг узнавшим, что его поместье реквизировано для раздела между отставными легионерами.

— Дешевая риторика! — отрезал Макрон. — На самом деле ничего ты не знаешь.

— Так я и сам сказал, что не знаю. Но вполне могу представить себе, какие чувства они испытывают. Да ты и сам можешь, если попробуешь.

— С какой бы мне стати пытаться? Мы победили, они потерпели поражение, и это доказывает, что мы лучше. Если они на это обижаются, то лишь зря теряют время. Что толку обижаться на непреложное?

— Славный афоризм, центурион, — одобрительно усмехнулся Нис. — Однако нет ничего непреложного в налогах, которые собирает империя, или в зерне, золоте и рабах, которые текут к ней из провинций. И все для поддержания убогой, шумной, крикливой черни, населяющей вашу столицу. Стоит ли удивляться тому, что люди взирают на Рим с горечью и обидой.

Для честного и простодушного служаки, каким был Макрон, такие речи попахивали крамолой. Услышь он что-то подобное где-нибудь в таверне, за чашей вина, не обошлось бы без драки. Но центурион был трезв, Нис был его гостем, так что приходилось терпеть, ограничиваясь одними словами.

— Зачем же тогда ты стал римлянином? — с вызовом спросил он хирурга. — Зачем, если ты так сильно нас ненавидишь?

— А кто тебе сказал, что я вас ненавижу? Теперь я один из вас и ценю те права и преимущества, которые дает мне положение римского гражданина. Но сверх того никаких особых чувств я к Риму не испытываю.

— Но как насчет нас? — тихонько спросил Катон. — Как насчет твоих товарищей?

— Это другое дело. Я живу бок о бок с вами, лечу вас и сражаюсь вместе с вами, когда появляется необходимость. Это создает особую связь между нами. Правда, если отложить в сторону римское гражданство и мое римское имя, я все-таки где-то другой. Человек, в крови которого запечатлена память о Карфагене.

— У тебя есть другое имя?

До сих пор это не приходило Катону на ум.

— А как же иначе? — буркнул Макрон. — Каждый, получающий римское гражданство, получает вместе с ним и римское имя. Но ведь раньше-то его как-то звали.

— И как же тебя звали до того, как ты стал Нисом?

— Мое полное Марк Кассий Нис. — Великан улыбнулся Катону. — Под этим именем меня знают в армии, и именно оно занесено во все списки. Послужной, врачебный и любые другие. Но до того как стать римлянином, я звался Гисго из рода Барка.

Брови Катона поднялись, а по затылку пробежал холодок.