— Я мог бы догадаться! — Он протянул записку Ориэлле, и та сразу узнала убористый и аккуратный почерк Мары: «Как раз вовремя!»

Перекусив, они решили проверить, можно ли любить друг друга на чистых простынях. Сумерки застали их сидящими на постели и прихлебывающими персиковый бренди, а через распахнутые окна доносился резкий голос Мары — она муштровала на парадном плацу злополучных новобранцев. Ориэлла сделала глоток золотистой жидкости, и нежное тепло разлилось по ее телу, усилив жар, горевший внутри. Вспомнив кое о чем, девушка повернулась к Форралу. Лучше всего открыто обсудить все это сейчас.

— Почему ты начал пить? — спросила она.

Форрал чуть не выронил стакан. Его лицо стало виноватым.

— Кто тебе сказал?

— Мара. Она беспокоится, Форрал. Я тоже.

— О боги, неужели мой заместитель должен знать все? Когда вы вдвоем, от вас спасу нет.

— Это потому, что мы тревожимся за тебя, — мягко сказала Ориэлла.

Форрал обнял ее одной рукой.

— Знаю, любовь моя, и прошу прощения. Мужчина огрызается, когда понимает, что поступал как дурак. Это было просто.., ну.., это было из-за тебя.

— Из-за меня? Он кивнул.

— Не знаю, когда я перестал думать о тебе как о ребенке, но когда это произошло… Знаешь, у меня раньше бывали женщины…

— О, — в голосе Ориэллы зазвучали опасные нотки. Меньше всего ей хотелось сейчас говорить о его бывших любовницах.

— Но ненадолго, — поспешно прибавил Форрал, ероша ей волосы. — Ну, в общем, как бы там ни было, я знал, что ты чувствуешь то же самое.

Я пытался избежать того, что случилось — для твоего же блага, — но знал, что причиняю тебе боль. Мне тоже было больно — вот я и начал пить.

— Ну а почему ты мне ничего не сказал? — настаивала Ориэлла. — Подумай, сколько времени мы потеряли! Форрал вздохнул.

— Послушай, давай поговорим об этом в другой раз. Сегодня такой счастливый день, и я не хочу омрачать его.

— Нет, — упрямо сказала Ориэлла. — Я хочу знать. Ты сам сказал, что я больше не ребенок. Это как-то связано с тем дурацким запретом? Просто я уже думала о нем, и меня это не волнует. Если понадобится, мы можем просто уехать куда-нибудь. Миафан не правит всем миром!

— Да нет, дело не в Миафане, хотя и с ним у нас будет достаточно неприятностей. Но есть кое-что, о чем ты не подумала. — Лицо Форрала вдруг стало очень серьезным. — Ты волшебница, Ориэлла. Если тебя не убьют, ты можешь жить, сколько пожелаешь. Другое дело — я: я смертный и мне уже за сорок. Даже если я переживу все опасности воинской жизни, то как ты думаешь, много ли мне еще осталось? Я молчал потому, что люблю тебя и скоро умру, и мне тяжело думать о том, что ты останешься одна со своим горем.

Ориэлла похолодела. Она никогда не задумывалась о том, что Форрал смертей. Она в ужасе смотрела на него, и вдруг все вокруг исчезло, и скользкое щупальце леденящего ужаса вновь коснулось ее, подобно мрачному предостережению. Черты любимого лица затуманились, оно стало бледным и неподвижным, а веки сомкнулись в смертельном сне.

— Нет! — Собственный пронзительный крик вернул Ориэллу к действительности. Видение исчезло, и, всхлипывая, она бросилась в объятия Форрала.

Воин крепко прижал ее к себе, и сила его, казалось, передается и ей.