– Что будем делать? Воевать! Не помирать же! – сказали сбежавшие.

– Воевать-то воевать, это нас не минует, да вот сип у нас маловато. Ой, как маловато! – протянул Иван Каторжный.

Тогда Татаринов, обращаясь к Черкашенину, сказал:

– Ты – знатный атаман! Поведай-ка нам свою правду-думку по сему тягостному случаю. Дело-то, как видишь, весьма трудное. Небывалое на Дону дело.

– Поведаю, – сказал старик, расправляя усы. – Я поведаю вам, братья-атаманы, сказку-быль, которая родилась при мне, а помереть она не сможет и после моей смерти. Слушайте сказку, запоминайте. Пришел я, братья-атаманы, на Дон с Черкасс. Прожил на белом свете много лет. Пережил трех русских царей: Ивана Васильевича Грозного, Бориса Годунова, Василия Шуйского, двух польских самозванцев с шлюхой Мариной, а ныне служу я царю Михаилу Федоровичу. Пережил я царствование восьми турских султанов: Селима II, прозванного Несчастным Пьяницею, султана Мурада III, султана Махмеда III, султана Ахмеда I, Мустафу I, Османа I, опять Мустафу II, Амурата IV. Теперь начал я жить при новом, девятом турском султане Ибрагиме. И так думаю, братья мои атаманы, переживу я и этого полоумного. Но из всех султанов мне запомнился один – Селим II. Кассым-пашу, его главнокомандующего, мы с князем Петром Семенычем Серебряным разгромили при Переволоке под Астраханью. Тогда войско Селима было в сто тысяч янычар, морское войско под командой Мирселет-паши приплыло на ста пятидесяти галерах. Мы били их на поле, на Дону, в сте­пях и на море, а они кричали, что тут, на Дону, всей турской землей ничего не сделаешь и во сто лет! Амман – пощадите! Мало ли их погибло у нас с голоду, с холоду, со страху? «Нам-де зимовать не мочно!» – кричали они. Искали воды, хлеба, искали для лошадей травы. А ничего этого не было. По Можарской дороге, когда они бежали через Кабарду, валялись одни трупы. Турки рубились между собою, пили горькую болотную и соленую воду, ели дохлых коней, павших ослов, верблюдов. Телеги и арбы с трупами лежали перевернутыми в канавах, без колес, с нераспряженными, заморенными конями. Многие турки и татары померзли, попухли, оборвались. От голода и жажды даже военачальники их попухли с голоду, как жабы. А вприбавок в то время я в Азове-крепости со своими верными молодцами два главных погреба с порохом подорвал. Ему бы, турскому султану Селиму II, сидеть за морем да тряпочкой утираться, а он, вишь, грамоту подлую царю Иоанну Грозному прислал, хвастливую грамоту, назвал нашего царя конюшим, а взамен, собака, получил от нашего царя крысу битую. Стал снова домогаться: почто-де ты, царь русский, закрыл мне дорогу астраханскую, не даешь мне проехать через Кавказ? Зачем-де ты поставил сильную крепость Тарки? Снеси Тарки!..

Поехали мы в Стамбул, атаманы, с послом Иваном Петровичем Новосильцевым с царской грамотой. Путь наш был длинный. Лежал он из Москвы на Рыльск, из Рыльска в Азов, из Азова в Кафу, а из Кафы в Стамбул. Поглядел я тогда в Азове, как крепкие стены порохом порвало. Ладно у меня это вышло. Думаю, если живым вернусь из Стамбула, то непременно еще два пороховых погреба подорву.

Приплыли мы в Стамбул. Всяко там было: беда, томление, глумление. Ну как всегда бывает. Иван Петрович, по указу царя, сказал султану Селиму: астраханскую дорогу через Кабарду царь откроет, только чтоб по той дороге не водились ваши лазутчики, не велось бы разбоев, не водили бы снова войск своих под нашу Астрахань…

Крепость Тарки, говорил Иван Петрович, на кабардинской земле; царь ее ставил по просьбе своего тестя князя Темрюка и других князей. Но чтоб с султаном не иметь вражды, были согласны, по указу царя, снести крепость Тарки.

Царь Грозный думал уступить султану во всем, чтоб дружбу с ним иметь. Уступил. И что ж? Несчастный Селим возомнил себя всевышним богом. Со страха-де, по слабости все это русские делают.