|
А что есть у вас в нем вашего сребра и злата, то понесите его без страха из Азова вон с собою в городки свои казачьи, к своим товарищам, на отходе мы вас не тронем. Напротив того, сейчас мы вам дадим двенадцать тысяч червонных, а по выступлении из города – еще тридцать тысяч. Но если только вы из Азова-города этой ночью не выйдете, завтра от нас вы живы не будете. Кто вас защищать станет? Кто устоит против наших турецких сил? Нет никого на свете, равного и подобного ему – турецкому султану. Он есть один-единственный царь из всех царей. Не уйдете – раздавим в руках своих, как птицу жалкую. На ваших головах разбойных нет волос столько, сколько есть силы нашей под Азовом. Через нашу несметную силу не перелетит ни одна парящая птица. От царства Московского вам помощи и выручки не будет – ни от царя, ни от людей русских. На что же вы, глупые воры, надеетесь? Хлебных запасов у вас не будет, с Руси хлеба вам не пришлют. Повинуйтесь, и султан простит вам ваше воровство, пожалует вас, обогатит вас, учинит вам покой в Царьграде, даст вам платье свое, выдаст печати богатырские с золотым султанским клеймом. Вас будут называть в Царьграде рыцарями, вам будут все кланяться, и слава ваша разнесется с востока до запада. Помните ли вы наше свирепство, бесстрашие и нашу гордость? На что персидский шах был силен, – и того силы сломлены нами в Багдаде. На что сильна была и богата Индия, – и та теперь стала под владетельство турецкого царя. А вы чем ныне владеете? Азовом-городом? Доном? Саманными городками? Так вы не только того иметь не будете, но и своих голов. Решайте немедля, ибо время движется к ночи, а солнце склоняется к заходу».
Когда Магмед-ага кончил читать, Алексей Старой сказал: – Выслушал я ваши предерзостные, хвастливые речи, пойду в крепость на совет с войском и с атаманами. Вы ждите меня здесь, у стен Азова. Ответ казачий будет справедливый и скорый по возможности… Алексей Старой уверенными шагами с гордо поднятой головой пошел в крепость, а Магмед-ага, Курт-ага, Чохом-ага со своими толмачами стали ждать казачьего ответа, расположившись в глубокой траншее. Главнокомандующий турецкой армии Гуссейн-паша в своем просторном и богатом шатре, сшитом из тонкого персидского шелка, вел беседу с адмиралом Пиали-пашой, человеком большого разума и храбрости. Гуссейн-паша говорил с уверенностью, что ответ из крепости последует немедленно, что весь поход, в таком большом числе, пожалуй, и не надобен был. Здесь, мол, достаточно было двадцати тысяч янычар, тысячи спахов, и Азов лежал бы у ног султана. Пиали-паша был иного мнения. – Не всякий орех легко лущится, – сказал он. – Иной придавишь зубами – сразу рассыпается. А иной попадется такой крепости, что зуб скорее сломаешь, а разгрызть не разгрызешь. Тогда мы прибегаем к иному способу: берем камень, кладем орех на другой камень и бьем. Гуссейну не понравилось, что адмирал не соглашается с ним, но он сделал вид, что хорошо принял сказанное. Пиали-паша как опытный флотоводец заметил главнокомандующему, что большие боевые суда посланы под Азов напрасно. Стоят в море, качаются, а толку от них никакого нет. В Дон ими не пройдешь, да и в Азовском море не разгуляешься. Здесь нужно было иметь побольше малых быстроходных карамурсалей. – Это, пожалуй, так, – согласился Гуссейн-паша, – но для устрашения и большие корабли нужны. – Страхом крепкого неприятеля не возьмешь, – сказал адмирал, – в военном деле нужны храбрость и уменье. – Верно, – сказал Гуссейн-паша и поморщился от намека адмирала. – Не смею, да и не время нам, военачальникам, теперь выражать о том свое мнение, – сказал будто в шутку осторожный Пиали-паша. – О том должно говорить всегда, – заявил главнокомандующий, нахмурив крутой лоб. |
