В Москву следовало бы ехать и атаману Осипу Петровичу Петрову, дел которого при осаде было весьма много, но он лежал, прикованный к постели сорока двумя тяжелыми ранами. Атаман был настолько слаб, что не смог даже выйти на волю, чтобы проводить станицу, пожелать казакам доброго пути, – он метался в тяжком бреду и горячке.

Напутственное слово сказал перед всеми казаками старейший из атаманов, Михаил Черкашенин. Его под­держивали под руки Стенька Разин и Татьянка-сербиянка. Черкашенин был совсем стар, слаб. Его когда-то зоркие, орлиные глаза навеки закрылись. Они были выжжены разорвавшимся огненным ядром. Только при осаде Азова старик был ранен семнадцать раз. Войско слушало его и кивало головами.

– Одно дело сделайте в Москве, – говорил атаман, – непременно добейтесь принятия Азова под царскую руку! Не примет царь города, – так пусть ведает, что Азову не быть под началом Российского государства, не владеть нам Азовским и Черным морями. Не быть спокойствию на окраинах Руси и на Дону. За Азов-город мы проливали свою кровь, теряли головы, платились родством – братьями, сестрами! И чем бы вас ни наградили в Москве за нашу верную службу и вечную славу, чем бы царь ни озолотил вас, какое бы дорогое платье ни надел на вас и каким бы вином и пивом ни паивал, каких бы подарков ни дарил, сказывайте одно царю и боярам: «Возьмите Азов в свою вотчину, иначе страдания людские умножатся, а людям русским постоянно придется томиться в турецкой и татарской неволе!» – Эти слова прозвучали как грозное предостережение.

– Верно говорит атаман, справедливо! – прокричало войско.

– Скажите боярам, которые сидят на Москве, с сердцами твердокаменными да душами черствыми, – сказал почерневший от лишений Тимофей Разя, сминая руками шапку. – Всем войском Донским мы просим принять с наших рук Азов-город. Поведайте там без ломания шапок, что нет более среди нас, азовских сидельцев, уцелевших. Мы все остались увечными, держать Азов нам, убогим, не можно. Мы как и не люди уже, а тени господни. Скоро придется лежать нашим тленным телам в вечном доме, в сырой земле! А хотелось бы до того узнать, не даром ли мы бились, не даром ли отдавали свою кровь, сердца и души за землю нашу?

Слова Тимофея Рази горячили собравшихся.

– Перед боярами не гните спины! Говорите всю правду государю! Мы дряхлые и помрем тут все до единого! А нет – сменим свои боевые кровавые зипуны на мирное монашеское облачение, уйдем в монастыри, пострижемся в монахи.

– Уйдем в монастыри! – закричало несколько голосов из войска. – Перестанем служить государю своей саблей! Разя дело молвил!

Прощай, белый свет, прощай, тихий Дон!

Вы простите, казаки, други-товарищи!

Мы распустим своих ясных соколов,

Ясных соколов, донских казаков! —

прозвучала где-то за стенами города казачья песня. Видно, пропели ее на ближнем кургане караульщики.

Казаки поразумнее, поспокойнее сказали Тимофею Разе:

– Не рано ли, батя, в монастырь нас ведешь? Глянь-ка на Черкашенина. Он и стар, и слеп, и ноги его едва стоят на земле, а он словно дуб вековой: не падает, хранит в себе дух бодрости. Рановато нам в монахи постригаться!

– Рановато! Да и до монастырей брести далече. Успеется! – закричали многие.

– Успеется, так пускай и успеется, – в раздумье медленно проговорил Тимофей Разя, оглядев толпу. – Я-то будь ведомо вам, в монастырь, пожалуй, последним пойду…

– Ха-ха-ха! – засмеялся кто-то рядом.

Разя повернул голову и увидел Степана, зажимавшего ладонями рот.

– Ты что это, чертяка, над батькой прыскаешь? А?

– Да я, батя, ничего, – ответил Стенька, – малость поперхнулся.