В грамотке, которую атаманы писали так мучительно долго, дополняя один другого, было сказано:

«От донских атаманов и молодцов, от всего войска Донского во все верхние и нижние городки молодцам наше челобитье!

Пошли было мы, атаманы, на святое Черное море и пристали в гирле реки для поимки языков. Поймали мы крымских людей, которые в расспросе сказали нам, что турский султан Амурат и крымский хан Бегадыр Гирей с горскими черкесами идут под Азов для осады. Не веря им, мы пошли на море и подлинно узнали, что кораблей их не так велико, но в скором времени, как только султан возьмет Багдад, все вражье татарское и турецкое войско, нисколько не медля, появится у стен нашей крепости. Дознались мы, что конные татары перевозятся с крымской на ногайскую сторону. И чтоб всем вам, атаманам-молодцам, славным казакам Дона, помнить престол Иоанна Предтечи, государеву милость к себе и свою атаманскую славу и не потерять их, езжайте к Азову, к войску нашему днем и ночью, не малыми людьми, а великими на помощь. В городках много людей не оставляйте, чтоб в какой дурной оплошке и в беде не быть. Съезжайтесь городков по пяти, по шести в одно место со своими семья­ми. И чтоб, съехавшись, казачьи станицы жили бы с великим бережением. А кто к войску в Азове не пойдет на помощь, тому в войске суда у нас не будет. Без всякого суда будем снимать головы. Езжайте, люди всякие, пешие и конные. Нам ли не помнить то, как мы с вами брали Азов-город своей кровью и головами. И приходили вы к нам, не ведая страха, со всех наших рек. Вам, люди храбрые, ведомо, что бог поручил нам Азов-город. И вы, славные казаки и атаманы, в грозный час, чтоб не посмеялись над нами басурманы, будьте грозной силой…»

– Завтра же поутру и пошлем челобитье, – сказал Татаринов. – Не мешало бы со старыми атаманами посоветоваться, да вот беда – свалились атаманы.

Михайло Черкашенин со Смагой Чершенским поудили рыбки на Дону в сырую погоду, и оба от простуды в один день слегли. Черкашенин четвертый день лежал в бреду, Чершенский едва-едва дышал. Старики так нужны были атаманам, да захворали не вовремя. Вместе воевали старики, вместе рыбу ловили, вместе простуду подхватили.

– Поправятся, – утешая, проговорил Наум Васильев. – Винца бы им церковного да печь потеплее. А кому же все-таки скакать в Москву? Дело-то не такое легкое.

Татаринов заговорил зло:

– Алексей бывал у царя. Язык ему жгли и рвали. Я без страха возил свою голову в Москву – не взяли. Вернулся в Азов – едва свои же не срубили голову. Наум ездил в Москву – тесноту терпел всякую. А ты, Иван, все на Дону больше отсиживался…

– Ну, ну! – сверкнув серьгою и резко мотнув головой, с сердцем сказал Каторжный. – Ты не балуй такими шутками. На Дону отсиживался? Неладно говоришь. Не отсиживался я на Дону! Небось самому от своих слов стыдно!

– Да полноте. Уймитесь. Не время для попреков и обид. Ехать все едино тебе, Иван, – решил Васильев.

– Поеду! Только ведайте, как бы я там, в Москве, дерзости какой не учинил царю и боярам. Почто царь чернит нас перед султаном, перед врагами нашими – татарами? Почто царь лазутчиков подсылает к нам? Эко дело ведет, будто мы не дети царя и не люди его же, государевы! Натворю! Ей-богу, нечаянно, а натворю чего-нибудь в Москве.

Старой сказал:

– О том на Москве говорить тебе не след. Опалу наведешь, гнев не вовремя ляжет на всех. В Москве держи язык за зубами, бери лаской, терпеньем. Говори царю: что такое, мол, есть донской казак? Казак-де, царь-батюшка, милостивец наш, наш наисветлейший кормилец, есть твой защитник! Донской казак из пригоршни напьется, на ладони пообедает. Царь беспременно будет спрашивать про казаков запорожских. Ходили ли мы с ними на Черное море, что погромили, все ли вернулись и не было ли у нас большого урону? Скажи: живем в дружбе.