— Первый, — прошептал Фредриксон, стоя коленом на капитане.

— Второй, — прошипел Харпер.

— Третий, — сказал немец из Майнца, который вел счет убитым французам.

— Четвертый, — продолжил Томас Тэйлор.

— Пятый, — это сказал юноша, известный тем, что зарезал свою мать в Бедфорде и бежал в армию до того, как закон его смог настигнуть.

— Шестой, — сказал завербованный в Саламанке испанец, пополнивший ряды британцев, прореженные за эту войну. Счет дошел до тринадцати. Все люди Фредриксона были живы, никого не ранили, а из французов уцелел только капитан.

Капитан, чувствуя, что проявил недостаточно мужества, опустил руку к ремню, где висел его пистолет. Нож вжался ему в горло. — Не шевелись, — сказал голос. Капитан замер.

Фредриксон свободной рукой нащупал пистолет и саблю, и снял их с капитана. Он засунул пистолет себе в карман, затем ножом срезал с француза его сумку с амуницией. Стрелки обшаривали патронные сумки мертвых французов. Французские мушкетные пули имели меньший калибр, чем британские, и ими можно было стрелять из британского оружия, а вот британские пули французы использовать не могли.

— Полковой старший сержант Харпер! — Фредриксон отодвинулся от своего пленника. — Отведи ублюдка в форт. — Милашка Вильям, не заботясь от правилах ведения войны, в первую очередь заткнул кляпом рот офицера. — Томми? Джон? Пойдете с мистером Харпером, — Фредриксон позаботился о том, чтобы почтение согласно его званию полкового старшего сержанта.

Через двадцать минут французского офицера втащили на веревке на стену, за ним последовали девять драгоценных сумок с боеприпасами, и еще через десять минут Харпер с эскортом вернулись к Фредриксону. Они обозначили себя криком козодоя, им ответили также, и затем они направились к востоку, где находилась еще одна группа французов.

— Он говорит, сэр, — лейтенант Фитч выступал в качестве переводчика, — что ночью атаки не будет.

— Да ну, — Шарп взглянул на захваченного француза, который трясся в углу комнаты.

Шарп бы его за это не осудил. Капитана привели допрашивать в комнату, отведенную под хирургический кабинет, и он вполне мог поверить, что все эти клещи, пилы, всяческие штыри и прочие лезвия предназначены для него. Котелок с кипящей, пузырящейся смолой тоже не способствовал спокойствию капитана Майерона.

— Спросите его, кто ими командует, — приказал Шарп. Он краем уха вслушивался в разговор, попутно осматривая вещи капитана. Великолепные часы с резной серебряной крышкой, благодаря которым Шарп узнал, что уже четверть четвертого. Связка писем, перевязанных зеленой тесьмой, все из Реймса и подписанные Жанеттой. С миниатюры в кожаной оплетке кокетливо улыбалась девушка, вероятно, та самая Жанетта. Носовой платок, перочинный нож, три грецких ореха, грязные ложка с вилкой, бутылочка бренди, огрызок карандаша и карандашный же портрет девушки, подписанный Мари. С обратной стороны портрета приклеены несколько засохших цветов и подпись "С любовью от Мари".

— Кальве, — сказал Фитч. — Генерал Кальве.

— Никогда о нем не слышал. Спросите его, правда ли, что Бордо восстало против Наполеона?

Вопрос вызвал долгий негодующий ответ, который Фитч коротко перевел.

— Нет.

Шарп не был удивлен, но продолжал допытываться дальше.

— Спросите его, были ли недавно в городе какие-нибудь неприятности?

Капитан Майерон, вздрогнув от громкого хлопнувшего пузырька кипящей в котелке смолы, сказал, что были какие-то небольшие волнения на рождество, но никаких политических волнений, кроме обычного брюзжания торговцев, недовольных блокадой.