Остальные стрелки ждали двадцать минут. Французы палили с гласиса и выкрикивали ругательства, но защитники не стреляли в ответ. В деревне залаяла собака и вдруг заскулила, как если бы ее пинком заставили замолчать.

Фредриксон почуял приближение Эрнандеса раньше, чем увидел его, точнее он почуял запах крови, затем услышал два приглушенных шлепка о землю, когда Эрнандес материализовался из темноты.

— Там четыре человека на дороге от мельницы к деревне, — прошептал Эрнандес, — и еще было два стражника на мосту.

— Было?

— Si, senor, — Эрнандес жестом указал на землю, и это объяснило те два шлепка, что предваряли его возвращение.

— Ты что, отрезал им головы, Маркос? — Голос Фредриксона звучал укоризненно.

— Si, senor, — теперь они не смогут поднять тревогу.

— Это точно, — Фредриксон порадовался, что темнота скрыла от его взгляда это зрелище.

Он повел людей на юг, следуя тропе, разведанной Эрнандесом, тропа вела к мосту возле мельницы. Они даже приблизились разок настолько близко, что могли видеть очертания людей, работающих внутри. Одна группа людей ломами и кувалдами пробивала амбразуры в толстой наружной стене мельницы, а остальные очистили мельничное оборудование, чтобы освободить место для пушек.

— Там было двадцать ублюдков-лягушатников, — прошептал Эрнандес.

— А пушки?

— Я не видел.

Один из фонарей поднялся вверх, это какой-то француз решил прикурить сигару. Фредриксону показалось, что на краю мельницы он видит очертания французской полевой пушки, но сказать точнее было нельзя. Однако Фредриксон знал, что внутри работают двадцать человек, и еще четверо находятся неподалеку. У него самого было тринадцать человек, но они были стрелками. Значит, шансы равны и, помедлив секунду, Фредриксон, обнажив саблю, повел своих людей в атаку.

Генерал Кальве даже не был раздражен, скорее даже заинтересован.

— Да, он хорош! Это достойный противник. Пожалуй, я съем еще одно яйцо. — Треск винтовки и крик уведомили о том, что на северной окраине деревни высунулся еще один идиот. — Четыреста шагов! — взглянул генерал на Фавье.

— У них есть несколько снайперов, — извиняющимся тоном проговорил Фавье.

— Не понимаю, — Кальве отломил кусочек хлеба и обмакнул его в яичный желток, — почему Император не желает использовать винтовки. Мне они нравятся.

— Слишком долго заряжать, — рискнул Фавье.

— Скажите это тому бедняге, которого несут к хирургу, — Кальве пробормотал благодарность слуге, положившего на тарелку еще одно яйцо всмятку. — Где бекон?

— Британцы весь забрали в форт.

— Так, значит они на завтрак жрут бекон, а я нет, — прорычал Кальве и взглянул на Дюко, сидевшего в углу с карандашом и записной книжкой. — Скажите вашему патрону, Дюко, что мы потеряли тридцать четыре человека убитыми, еще шестеро ранены, да к тому же сожжена одна двенадцатифунтовка. Так же мы потеряли две телеги с боеприпасами. Это небольшие потери! Я помню ночь, когда мы торчали среди русских в Вильно. Я заколол двоих своей саблей! Одного за другим, как цыплят на вертел! А первый ухмылялся и что-то бормотал на своем варварском языке. Запомните это, — он повернулся и посмотрел на своего адъютанта. — Сколько мы тогда взяли пушек?

— Четыре, сэр.

— Я думал, что шесть.

— Да, точно, шесть, — поспешно сказал адъютант.

— Шесть пушек! — сказал генерал, а Шарп не захватил за ночь ни одной. Он лишь спалил лафет.