Последний, кого Айк заметил до того, как начал спускаться с холма, был Хаунд Адамс. Он стоял спиной к Айку и к океану. Хаунд смотрел в ту сторону, откуда неслась автоматная очередь. Ноги у него были расставлены, руки уперты в бока. Айк вспомнил тот день, когда Хаунд стоял лицом к лицу с байкерами, — день, когда он спас ему жизнь. Больше Айк его никогда не видел. Только Борзой да тот смуглый с пистолетом не потеряли присутствия духа. Потом Айк часто думал о том, как же все закончилось, — сошлись ли Хаунд Адамс и Престон Марш лицом к лицу на вершине холма? Настал ли для них момент истины, долгий, как вечность, когда слышно было лишь, как шуршат далеко внизу невидимые волны — последнее отзвуки несостоявшейся мечты. «Как ты поступаешь с тем, что сгнило?» — как-то спросил его Престон. Айк тогда не сумел ответить. Ответил Престон, и ответ его звучал снова и снова, пока наконец завершающий взрыв не потряс холм. Сверху посыпались земля и камни, и пришлось остановиться, вжаться в землю, переждать. А потом они с Мишель снова ползли вниз, к пляжу. Ноги были как ватные, воздух обжигал горло. Временами, когда ноги запутывались в высокой траве, вязли и скользили в грязи, Айку казалось, что все это сон или какая-то дикая наркотическая галлюцинация и в конце концов он очнется.

Глава сорок вторая

Когда они спустились к пляжу, Мишель начала приходить в себя, но не могла идти самостоятельно. Айк говорил с ней, тормошил, заставлял двигаться, делал все, чтобы только она не заснула. Наконец они разделись. Мишель сняла с себя испачканные кровью белые лоскутья, и они выкупались в холодной воде. Высоко над ними до сих пор полыхало оранжевое зарево, но ни криков, ни музыки не было слышно. Было очень тихо, лишь шуршали набегающие волны, а потом, словно из другого мира, раздался нарастающий вой сирены.

Идя к городу по железнодорожным путям, они не говорили о том, что случилось. Обсуждали какие-то мелочи — сколько потребуется денег на проезд, долго ли еще идти. Мишель потеряла туфли, и Айк отдал ей свои. Она до сих пор нетвердо держалась на ногах, и ей было трудно идти по шпалам. Один раз она остановилась, и ее вырвало.

Айк потерял счет времени. Иногда казалось, что они идут уже всю ночь, иногда, что только начали свой путь. Он то принимался считать шпалы, то сбивался со счета. Похоже, грубым деревянным брускам, о которые он отбил себе все ноги, не будет конца. Но постепенно смутное зарево на горизонте все же превратилось в огни города.

На автобусной станции они зашли в туалет и, насколько возможно, привели себя в порядок. Тем не менее они являли собой странное зрелище: Айк в испачканных грязью брюках, изодранной рубашке (он оторвал и второй рукав, посчитав, что так будет лучше, чем с одним) и Мишель в черном балахоне, который он подобрал для нее на холме. Люди останавливались и глазели на них. На мгновение Айком овладела паника — что если их вообще не пустят в автобус? В Хантингтоне они могли бы сойти за панков, а здесь он даже не знал, что о них подумают, но старался вести себя с контролером как можно вежливее, хотя толстая мексиканка едва на него взглянула.

Они доехали до Лос-Анджелеса, потом пересели на автобус до Хантингтона. Айк подумал, что в городе на них меньше будут обращать внимание. Когда в Лос-Анджелесе они садились в автобус, ему показалось, что это тот самый, на котором он уехал из пустыни. Странное дело — ведь он даже не помнил его номер, — но это чувство у него сохранилось и после. Девушка спала, Айк так и не смог заснуть. Он притянул к себе Мишель, положил ее голову себе на грудь и все думал об автобусе и еще о том, что они будут делать, когда приедут в Хантингтон.