— Айк, — начала она, — как думаешь, что бы с нами было?

— Не знаю.

По ее лицу Айк понял, что она хочет сказать что-то еще, и догадался, что это что-то касается Эллен. Автобус уже стоял на перекрестке Ореховой и Мейн-стрит, и через несколько минут Мишель уедет.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — начал он. — Зачем, сам не знаю. Так просто, чтоб ты знала. Тогда, у тебя, после кино… Это было в первый раз.

Она повернулась к нему, и солнце осветило половину ее лица.

— А что же та девушка в пустыне?

— Не было никакой девушки. Только Эллен.

Мишель снова отвернулась.

— А Эллен… разве не девушка?

— Нет… это совсем не то… Ты была первая.

Айк помолчал, глядя на улицу и на автобус.

— Один раз… мы были совсем близко к этому. Наверное, это бы случилось, если бы она не остановила. По крайней мере, мне хотелось… или я так думал, что мне хочется. Я сам не знал, чего хочу. Все так по-дурацки перепуталось. Но то, что я мучил себя этим, — это точно. Потом наша бабка выследила нас в подвале. Эллен была совсем голая — она стирала свое платье, потому что гуляла всю ночь с каким-то парнем и не хотела, чтобы бабка видела. Но старуха тогда подумала, что это сделал я. Она решила, что мы трахаемся, и мне потом все время приходилось слушать, какой я извращенец. Смешно, но я и не думал ее переубеждать. Помнишь, как сказано в Библии: согрешить можно в сердце своем — не только действием, но и помышлением. Я так примерно это себе и представлял. Я ведь хотел, значит — виноват.

Когда он закончил, Мишель медленно проговорила:

— У меня в школе была одна девочка, которая только и делала, что трахалась со своим братом. Думала, что это прикольно. Они оба так думали. И рассказывали всем своим друзьям, чтобы посмеяться. Мне это тогда казалось немножко странным, но не особенно. Может, если бы она залетела, было по-другому. А может, я просто была такая тупая, что об этом не задумывалась.

Она пожала плечами и отвернулась, но потом на губах у нее появилась слабая улыбка — первая за долгое время.

— А тебя я словно вижу, — сказала Мишель. — Один в пустыне и все мучаешь себя из-за того, чего даже никогда не было.

— Да уж, — он потряс головой и медленно выдохнул, — сейчас кажется, что все это было давно и даже не со мной вовсе. Так, какой-то тупой деревенский парень…

— Дело вовсе не в тебе. Просто тебя окружали люди, с которыми нельзя было поговорить. И у меня было так же.

— Это тоже верно. Но, мне кажется, от людей нельзя ждать слишком многого.

Автобус подъехал к станции, и Айк заторопился:

— Знаешь, мне и вправду кажется, что, будь у меня другое представление о себе самом, всей этой идиотской заварухи с Хаундом не случилось бы. Если тебе то и дело говорят, что ты паршивец, то в конце концов сам начинаешь в это верить. Понимаешь, о чем я? А потом вдруг оказывается, что ты на самом деле по уши в дерьме, и такое появляется желание сказать: «Да пошли вы все! Думаете, я дерьмо? Да вы еще не видели, что такое настоящее дерьмо! Ну, вы это еще увидите!» Ты понимаешь?

Он отчаянно старался поскорее довести свою мысль до конца, ведь Мишель уже поглядывала на автобус.

— Но это еще не все, Мишель. То есть я хочу сказать, что часть меня хотела того, что здесь произошло.