— Опустить оружие! — скомандовал Коронадо солдатам, которые, разинув рты, пялились то на него, то на наше медленное, осторожное продвижение. — Стоять на месте. Никакой стрельбы, никаких мечей. Я предпочту лишиться обоих пленников, чем одного этого ничтожного мавра.

— Сеньор! — громко крикнул я. — Прикажи одному из стражников выбежать наружу и объявить всем солдатам твой приказ не нападать на нас и никоим образом не препятствовать нашему уходу. Как только мы окажемся в безопасности, я немедленно освобожу твоего драгоценного мавра. Даю в том слово.

— Согласен, — процедил сквозь зубы Коронадо и подал знак стоявшему у двери солдату. — Ступай, сержант. Сделай, как он сказал.

Обогнув нас на почтительном расстоянии, испанец поспешно выбежал за дверь. Мы с Уалицтли и ковылявшим с выпученными глазами Эстебаном ненамного от него отстали. Во время нашего следования по короткому коридору, в котором я раньше не был, вниз по лестнице и через дверь наружу никто не пытался нас остановить. Когда мы вышли из дворца, солдат уже громко выкрикивал приказ губернатора, а у коновязи (это заранее устроил Эстебан) нас дожидалась осёдланная лошадь.

— Тикитль Уалицтли, — обратился я к целителю, — тебе придётся бежать рядом. Прости, но на твою компанию никто не рассчитывал. Я буду вынужден пустить лошадь шагом.

— Нет, клянусь богом войны Уицилопочтли, езжай галопом! — воскликнул целитель. — Пусть я старый толстяк, но помчусь как ветер, лишь бы поскорее отсюда убраться.

— Во имя Бога, — пробурчал Эстебан себе под нос. — Кончайте болтать, надо уносить ноги. Перебросьте меня через седло, вспрыгните позади — и деру!

Я забросил мавра на спину лошади (точнее, он запрыгнул сам, но так, чтобы со стороны это выглядело иначе), а губернаторский сержант тем временем орал во всю мощь своей глотки:

— Освободите им путь! Не задерживать! Прочь с дороги!

Все остальные люди на улице — и солдаты, и горожане — молча таращились на столь примечательное зрелище, от удивления разинув рты. И только когда я уселся позади луки седла, демонстративно приставив нож Эстебана к его почкам, до меня дошло, что лошадь до сих пор так и не отвязана. Это пришлось делать тикитлю, который передал поводья мне. Потом, верный своему слову, целитель припустил рядом с лошадью с похвальной для его возраста и комплекции скоростью, позволившей мне пустить лошадь рысью.

Когда дворец скрылся из виду и возгласы солдата уже не были слышны, Эстебан — хотя его растрясло, пока он неуклюже висел головой вниз, — стал указывать мне путь:

— Повернёшь на следующей улице направо, а потом налево, и так далее, пока мы не покинем центр города и не окажемся в одном из бедных кварталов, где живут рабы.

Так мы и сделали, причём рабов на улицах попадалось мало (в этот час почти все они были на работе, встречавшиеся же старательно отводили глаза). Вероятно, они решили, что мы — два индейца и мавр — тоже рабы, воспользовавшиеся поистине уникальным способом побега, и хотели, если их потом будут спрашивать, с чистой совестью отвечать, что ничего не видели.

Когда мы добрались до дальних окраин Компостельи, где стояли лишь редкие хибары рабов и не было видно ни одного человека, Эстебан велел нам остановиться. Мы с ним сошли с лошади, а тикитль, тяжело дыша и потея, растянулся на земле. Пока Эстебан растирал живот, а я — крестец, мавр сказал:

— Хуан Британико, до этого места я, в качестве «заложника», мог обеспечить вашу безопасность. Но дальше, за городом, уже находятся наружные посты и патрули, не получавшие приказа вас пропускать.