|
Когда танец начинался, он кружил возле танцующих, присматривая за ними ястребиным взором и выталкивая из круга любого, кто не попадал в такт или имел наглость придумать какую-то новую фигуру. Танцевали йаки под музыку, исполнявшуюся стариками и калеками, неспособными принять участие в общей пляске. Правда, поскольку многообразных музыкальных инструментов, придуманных более цивилизованными людьми, у них не имелось, издаваемые йаки звуки для моих ушей звучали не как музыка, а как сумбурный, беспорядочный шум. Музыканты свистели в тростниковые свистульки, дули в наполненные водой тыквы, встряхивали сухие тростниковые стебли, трясли деревянным погремушками и изо всех сил колотили в барабаны, с двух сторон обтянутые (хоть у них и не было недостатка в шкурах животных) человеческой кожей. Добавляли треску и надетые на руки и на ноги плясунов браслеты из высушенных коконов с мёртвыми насекомыми внутри.
Для танцев в честь Старца и Праматери или в честь не столь давно усопших предков мужчины надевали веерообразные головные уборы, но не из перьев, а из колышущегося тростника. Танцы, призванные отгонять злых духов чапайекам, исполнялись в отвратительных, вырезанных из дерева и обмазанных глиной масках, причём вы не нашли бы и двух, похожих одна на другую. Ну а отмечая победу над врагом — или просто предвкушая её, — воины танцевали в шкурах койотов, вдобавок нацепив зубастые головы мёртвых животных. Существовал у йаки и особый танец, исполнявшийся только одним человеком, лучшим танцором деревни. Этот танец считался верным средством привлечь дичь, и прибегали к нему в тех случаях, когда засуха или эпидемии опустошали обычные места охоты. Надо признать, это было и вправду впечатляющее зрелище, доставлявшее тем большее удовольствие цивилизованному человеку, что в данном случае плясун обходился без какой-либо «музыки». Абсолютно нагой мужчина прикреплял ремешками к своей голове голову самого красивого, какого только удавалось добыть, оленя с роскошными ветвистыми рогами, брал в обе руки по искусно вырезанной деревянной погремушке (они тарахтели в такт его движениям) и принимался выделывать коленца, то подпрыгивая на манер вспугнутого оленя, то приплясывая, как беззаботный оленёнок, то припадая к земле, подобно крадущемуся шакалу, то вскидывая голову, в подражание высматривающему добычу охотнику. Бывало, что плясуну приходилось исполнять этот танец до изнеможения, много ночей кряду, прежде чем какой-нибудь разведчик докладывал, что дичь наконец вернулась в свои обычные места обитания. Вождь Танцев объяснил мне через Г’нду Ке, что танец, привлекающий дичь, действует лучше всего в том случае, если танцор исполняет его вокруг жертвенной «оленихи». С этой целью женщину туго заматывают в оленью шкуру, а после исполнения танца, как настоящую олениху, убивают, свежуют, расчленяют, готовят и поедают. Причём за трапезой мужчины облизывают губы и довольно причмокивают, чтобы лесная дичь уловила их благодарность. — К сожалению, — признался мне вождь, — в последнее время майо не совершали набегов на чужие деревни с целью похищения женщин, так что я, увы, не могу порадовать гостей столь восхитительной церемонией. Конечно, тут полно женщин майо, но все, от кого не жалко избавиться, — последовал кивок в направлении Г’нды Ке, — слишком жёсткие, несвежие и костлявые, чтобы с наслаждением есть их, облизывая губы. Г’нда Ке умудрилась принять обиженный вид и надуться, оттого что к ней даже в этом случае проявили неуважение. Меня совершенно не смущало, что мужчины йаки, по причинам, представляющимся мне нелепыми, проводят полжизни в танцах. Главное, что вторую половину жизни они предаются свирепому, яростному кровопролитию, а ведь именно это мне и требовалось. Когда Г’нда Ке перевела мои слова пятерым йо’онут, они весьма приятно удивили меня, откликнувшись на моё предложение с большей охотой, чем некоторые из вождей рарамури. |
