Те же, кому приходилось искать кров в монашеском странноприимном доме, если только они не были бездомными жителями самого города Мехико, являлись выходцами из ещё не покорённых северных земель Сего Мира. Они пришли сюда либо как мой дядя Миксцин с целью оценить возможности белых людей, дабы потом решить, как их народу вести себя в будущем, либо как Нецтлин и Ситлали, для того чтобы попытать удачи в полном роскоши и диковин новом городе заморских пришельцев.

«А может быть, — подумал я, — некоторые из них тоже явились сюда с намерением уподобиться червю в плоде койакапули, дабы, прогрызая ходы, выгрызать Новую Испанию изнутри? Если такие имеются, мне нужно будет найти их, чтобы мы могли действовать совместно».

С восходом солнца братья разбудили постояльцев и снова направили вниз, в столовую, где мы с дядей были рады увидеть мою мать, целую и невредимую. Кроме того, мы были вполне довольны, получив от монахов по полной плошке густой атоли и даже по чашке пенистого чоколатль. Судя по всему, моя мать, как и дядя Миксцин, большую часть ночи провела в бодрствовании и в разговорах с соседками по спальне, о чём и поведала нам с оживлением, какого не проявляла за всё время путешествия.

— Знаете, здесь есть несколько женщин, которым довелось послужить в испанских домах, и они такое рассказывают!.. Особенно о новых тканях — о, о таких прежде Сей Мир даже не слышал! Например, есть материал под названием шерсть; его настригают с животных с длинным, кудрявым мехом, именуемых овцами. Нынче эти овцы огромными стадами пасутся по всей Новой Испании. Представьте себе, шкуры с них не сдирают, а обстриженный мех превращают в пряжу, — ну почти так же, как мы поступаем с хлопком, — а из этой пряжи ткут чудесную материю. Шерстяная ткань может быть такой же тёплой, как мех, из которого она сделана, и при этом её можно раскрашивать в такие яркие цвета, что кажется, будто бы перед тобой плетение из перьев птицы кецаль тото.

Я был рад тому, что благодаря обилию новых впечатлений вчерашняя страшная картина если и не стёрлась полностью из памяти моей тене, то, во всяком случае, потускнела, однако дядюшка, слушая щебетание сестры, только кривился и хмыкал.

Обведя взглядом столовую приюта, я задумался о том, кто из собравшихся здесь людей (если, конечно, таковые тут вообще имелись) смог бы стать моим союзником, присоединиться к моему тайному заговору или хоть чем-то помочь. Вот, например, давешний знакомец Почотль, который сейчас жадно поедал из плошки атоли, вполне может пригодиться мне — хотя бы тем, что, будучи местным, хорошо знает этот город. Разумеется, представить его в качестве воина трудно, но понятно ведь, что если даже дело и дойдёт до того, что потребуются воины, то будет это очень нескоро. Ну а кто ещё хоть на что-то пригоден? В помещении находились и дети, и мужчины (старые, средних лет и молодые), и женщины. Пожалуй, имеет смысл обратить внимание на последних: ведь есть места, куда женщина может пойти, не вызывая подозрений, тогда как для мужчины это невозможно.

— Но соседки рассказывали и о ещё более диковинной ткани, — с упоением делилась мать. — Называется она шёлк, и, как говорят, лёгкая и тонкая, словно паутина, удивительно гладкая на ощупь, но прочная и ноская, словно кожа. Здесь её не делают, а привозят из Старой Испании, где — вот уж воистину трудно поверить — этот шёлк будто бы прядут какие-то черви. Должно быть, мои соседки всё-таки ошиблись и речь идёт о каких-то тварях вроде пауков.

— Ох уж эти женщины, у них на уме одни тряпицы да побрякушки, — пробормотал Миксцин.