— Наши тласкалтин из маисовой муки испанцы называют тортильи, — пояснил сухопарый человек, стоявший в очереди рядом с нами. — А этот свой хлеб — болильо. Его пекут из травы, именуемой пшеницей, которую белые предпочитают маису и которую выращивают в таких местах, где маис не растёт.

— Из какой бы травы его ни пекли, — робко промолвила моя мать, — а хлеб вкусный.

Робость её оказалась вполне оправданной, ибо дядя Миксцин тут же весьма резко заявил:

— Вот что, сестра Куикани, я запрещаю тебе хвалить всё, что имеет хоть какое-то отношение к этим белым людям!

Худощавый малый из очереди представился, — его звали Почотль, устроился рядом с нами и охотно принялся просвещать нас дальше.

— Должно быть, в Старой Испании, или как там называется их страна, уток мало и они мелкие да костлявые, потому что здесь, у нас, испанцы в огромных количествах пожирают утятину, предпочитая её всем другим сортам мяса. Благо птиц на озере уйма, а белые люди придумали необычный, но очень действенный способ охоты...

Он помолчал и поднял руку.

— Вот. Вы слышали? В сумерки птицы стаями слетаются к воде, и испанцы каждый вечер убивают их сотнями.

Мы и вправду услышали доносившиеся с востока звуки, похожие на громовые раскаты.

— Вот почему, — продолжил Почотль, — утиное мясо имеется у них в таком изобилии, что им можно даже бесплатно кормить нищих. Я-то, конечно, предпочёл бы мясо свиньи, но оно мне не по средствам.

— Мы трое не нищие, — сердито проворчал дядя Миксцин.

— Никто и не говорит, что нищие. Но ведь вы, как я понимаю, здесь впервые. Ну так и оставайтесь некоторое время, пока не присмотрелись и не поняли, что тут к чему.

— А что это за «свинья»? — осведомился я. — Никогда раньше не слышал такого слова.

— Животное. Испанцы привезли его из своей страны и теперь вовсю здесь разводят. Вообще-то оно похоже на нашего лесного вепря, только домашнее, больше по размерам и гораздо жирнее. Его мясо, которое они называют «свинина», такое же нежное и вкусное, как вырезка из человеческих ягодиц.

Мы с матерью поморщились, но Почотль не обратил на это внимания. На самом деле сходство свинины и человеческого мяса так велико, что некоторые полагают, будто белые люди и их свиньи состоят в столь близком родстве, что размножаются, скрещиваясь друг с другом.

Так вот, пока мы так беседовали, братья жестами велели нам выйти из просторной трапезной и подняться по лестнице в спальные помещения. Впервые на моей памяти мне предстояло лечь спать, не попарившись, не искупавшись и даже не ополоснувшись на ночь.

Наверху находились две большие комнаты: одна для мужчин, другая для женщин. Так что мы с дядей направились в одну сторону, а моя мать, весьма расстроенная вынужденной разлукой, в другую.

— Хочется верить, что поутру мы увидим Куикани живой и здоровой, — пробормотал вполголоса Миксцин. — Айа, хочется верить, что мы её вообще увидим. Не исключено, что у этих белых жрецов имеется правило, согласно которому, угостив женщину мясом, они получают право её использовать.

— Но ведь там кормили женщин помоложе и соблазнительнее, чем тене, — заметил я, желая его успокоить.

— Кто знает, какие вкусы у этих чужестранцев, если они, по словам того человека, совокупляются со свиньями? Относительно испанцев лично я бы не поручился ни в чём.

В спальне к нам снова присоседился Почотль — он был малым столь костлявым, что вполне оправдывал своё имя, Суковатое Дерево.