Более того, молодые женщины — даже обладавшие во всех прочих отношениях привлекательной внешностью, но имевшие волосатые ноги или кустики под мышками, — не только не стыдились этого, но начинали носить короткие юбки и блузки без рукавов.

И по сей день многие из наших мужчин и женщин, у которых на лице или теле появляются волосы, пусть даже самая жалкая поросль, выставляют их напоказ. Хотя это и признак внебрачного происхождения, им всё равно гордятся, ибо обладатели такого «почётного отличия», демонстрируя его всем прочим, как бы заявляют:

«Пусть цвет кожи у нас и у вас, безволосых, одинаков, я уже не принадлежу к вашему низкому, презренному племени. Вы только взгляните на эти волосы и сразу поймёте, что в моих жилах течёт благородная испанская кровь. С первого взгляда видно, что я выше вас».

Однако должен признаться, что я несколько забежал вперёд в своём повествовании. В то время, когда я поселился в городе Мехико, метисов, мулатов и прочих полукровок было ещё относительно немного. Мне самому лишь незадолго до этого исполнилось девятнадцать (хотя сказать точно, когда именно по христианскому календарю это произошло, я не могу, поскольку тогда был не очень хорошо знаком с новым летоисчислением). В ту пору и белые, и чёрные завоеватели пробыли среди нас не так долго, чтобы произвести потомство более многочисленное, чем те юные отпрыски, которых я встречал на занятиях в коллегиуме.

Зато (и это я заметил с самого первого дня прибытия в город) в Мехико мне постоянно доводилось встречать больше пьяных, чем я видел у нас в Ацтлане даже в дни самых разнузданных религиозных праздников. В любое время суток на глаза попадалось множество мужчин (и немало женщин!),

которые шатались из стороны в сторону, а то и валились без сознания, так что трезвым прохожим приходилось переступать через бесчувственные тела. По правде сказать, мои соотечественники, даже наши жрецы, никогда не отличались особой воздержанностью, однако если и перебирали, то больше по праздникам, когда возлияния предписывались обычаем. В столице Новой Испании в ходу были разные опьяняющие напитки: наше, ацтланское, перебродившее кокосовое молоко; тесуино — его рарамури изготавливают из маиса; чипари — хмельной мёд пуремпеча; а также повсеместно распространённый октли, который испанцы называют пульке, — его делают из растения метль, прозванного белыми магуэй.

Я высказал предположение, что жители Мехико пристрастились к этому излишеству, пытаясь утопить во хмелю горечь своего поражения, но куатль Алонсо с этим не согласился.

— Существует достаточно доказательств того, что вся индейская раса весьма подвержена действию хмельного. Аборигены тянутся к выпивке и готовы предаваться пороку пьянства при любой возможности.

На этот раз возразил я:

— Не берусь утверждать насчёт здешних жителей, в отношении которых твои слова, куатль Алонсо, похоже, справедливы, но за индейцами, живущими в других краях, я такой слабости не замечал.

— Но ведь вы, индейцы, не единственный народ, покорённый испанцами. Мы победили берберов, магометан, иудеев, турок, французов. Но даже французы, сами по себе любители вина, не ударились после поражения в массовое пьянство. Нет, Хуан Британико, с фактами не поспоришь. Ещё первые наши матросы, высадившиеся на Кубе, отмечали пристрастие краснокожих к выпивке, и о том же самом докладывают стражи дальних рубежей Новой Испании. Де Леон подметил ту же особенность у коренных жителей Флориды. Судя по всему, это некий изъян, изначально присущий твоим соотечественникам, врождённая слабость индейцев, вроде того, что они часто умирают от таких заурядных хворей, как корь и ветрянка.

— Да, — согласился я, — заболевают и умирают. С этим не поспоришь.

— Власти, — продолжил нотариус, — особенно Мать Церковь, сострадают несчастным и делают всё возможное, чтобы уменьшить столь пагубное для слабых душ искушение пьянством.