|
— И поцелуй меня, Тенамакстли... чтобы приободрить.
Я бы с огромной радостью поцеловал её и так, без всякой просьбы. Ситлали чуть помедлила, всматриваясь из-за ствола дерева, а убедившись, что в её сторону никто не смотрит, ведя за руку ребёнка, спокойно вышла на ярко освещённое солнцем открытое пространство, с таким видом, будто только что поднялась на холм через лес. Я упустил их из виду совсем ненадолго, только на то время, которое потребовалось, чтобы насыпать на «полку» щепотку пороха и отвести назад «кошачью лапку», изготовившись к выстрелу. Но когда мой взор снова обратился к матери и ребёнку, увиденное меня встревожило.
Многие из прогуливавшихся перед цитаделью испанцев с улыбкой поглядывали на приближавшуюся к ним привлекательную молодую женщину, но стоило им приглядеться к Ихикатлю, как на их лицах появлялось изумление, а потом и отвращение. Это не могло не привлечь внимания стоявшего, лениво привалившись к воротам, вооружённого часового. Он уставился на приближавшуюся пару, а потом, оставив свою ленивую позу, выпрямился и двинулся им на перехват. Такой возможности я не учёл и не дал Ситлали никаких наставлений на случай осложнений подобного характера.
Ситлали остановилась перед часовым, и они обменялись словами. Наверное, солдат сказал что-то вроде: «Во имя Господа, что за уродца ты привела?»
Но Ситлали не могла понять его и дать внятный ответ. Думаю, что она произнесла — или попыталась произнести — одну из тех фраз, которым я её научил, насчёт того, что она якобы ищет свою сестру маатиме или желает продать фрукты. В конце концов, у неё всегда оставалась возможность просто поставить корзинку и уйти, как будто обидевшись.
Так или иначе, часовой, увидев симпатичную женщину так близко, по-видимому, потерял интерес к её уродливому маленькому спутнику. Насколько я мог понять, наблюдая из своего укромного места, он ухмыльнулся, сделав угрожающий жест своей аркебузой, явно приказывая Ситлали выпустить руку ребёнка и — к моему изумлению — отдать корзинку Ихикатлю. Малышу приходилось удерживать её двумя руками. Потом Ситлали повернула Ихикатля лицом к воротам и легонько его подтолкнула. Когда мальчик послушно заковылял прямо в открытый проход, Ситлали подняла руки и начала медленно развязывать узлы, скреплявшие её блузу. Ни часовой, ни кто-либо другой из испанцев не обращал на ребёнка, вошедшего с корзинкой в ворота цитадели, ни малейшего внимания — их похотливые взоры были прикованы к раздевавшейся женщине.
Очевидно, часовой приказал ей раздеться для тщательного осмотра — у него имелись такие полномочия, — и Ситлали делала это медленно, сладострастно, как маатиме, чтобы отвлечь внимание от Ихикатля. Малыш, который теперь скрылся с моих глаз, уже был где-то за оградой. Это оказалось ещё одним огорчительным обстоятельством, которого мы не предусмотрели. Что же мне было делать? Из предыдущих наблюдений я уяснил, что внутренние двери цитадели находятся прямо за воротами, так что, если, пройдя за стену, маленький Ихикатль никуда не свернёт, то, скорее всего, он беспрепятственно проникнет внутрь замка. Но что потом?
Теперь я стоял за деревом, выпрямившись, и, вытянув шею, наблюдал за происходящим и неуверенно трогал «котёнка» своей аркебузы. Следует ли мне выстрелить сейчас же? Конечно, меня так и подмывало пристрелить кого-нибудь из этих белых зевак, алчно глазевших на уже обнажившуюся по пояс Ситлали. Из укрытия мне была видна лишь её изящная спина, но я хорошо знал, как прелестна её грудь. Тем временем Ситлали начала медленно, дразняще развязывать пояс своей длинной юбки. Мне, а возможно и испанским зевакам тоже, показалось, что, прежде чем юбка упала на землю, прошла целая вязанка лет. Потом потянулась ещё одна вязанка лет развязывания её точомпитль — нижней набедренной повязки. Часовой сделал шаг к ней поближе, и все остальные испанцы тесно столпились позади него, когда наконец Ситлали откинула ткань в сторону и оказалась перед ними совершенно обнажённой. |