— Вот видите! — крикнул вдогонку Членоед.

Амадис вернулся. Вид у него был уязвленный.

— Чем я могу быть вам полезен, профессор? — спросил он.

— То-то же! — сказал Членоед. — Наконец-то вы ведете себя правильно. Держите!

И бросил ему огромный ящик. Амадис его поймал, но не удержал, и ящик придавил ему правую ногу. Минуту спустя он, стоя на одной ноге, с большим мастерством изображал капризную цаплю.

— Прекрасно, — сказал Членоед. Он опять уселся за руль. — Ящик отнесите в гостиницу. Я буду вас там ждать. — Он растолкал уснувшего было практиканта. — Эй, вы!.. Приехали!

— Ах!.. — вздохнул практикант с блаженной улыбкой.

Машина устремилась вниз, а практикант опять уткнулся носом в заблеванное полотенце. Амадис посмотрел вслед удаляющемуся автомобилю, затем перевел взгляд на ящик и, прихрамывая, попытался взвалить его себе на плечи. К несчастью, у него была круглая, сутулая спина.

VIII

Афанарел семенил навстречу транспортной колонне. Его походка была под стать его остроносым бежевым ботинкам, парусиновый верх которых придавал толстым кожаным подошвам степенность давно минувших дней. Короткие штаны из грубого полотна были настолько широки, что в каждой штанине свободно уместилось бы по три его костлявых коленки, а рубашка цвета хаки, давно потерявшая оный из-за неправильной стирки, пузырем висела на животе. К костюму прилагался еще пробковый шлем, который, однако, всегда находился в его палатке. Откуда следует, что Афанарел никогда его и не носил. Археолог размышлял о наглости Амадиса, о том, что не мешало бы его проучить. И не раз, и не два, и все равно этого будет мало. Он смотрел себе под ноги, как это принято у археологов; люди этой профессии не должны ничем пренебрегать, ибо открытия их часто являются плодом случайного совпадения, рыскающего где-то у самой земли, как о том свидетельствуют труды монаха Орфососа, жившего в X веке в монастыре ордена Бородатых, где он был настоятелем, ибо только у него одного был каллиграфический почерк. Афанарел вспомнил тот день, когда Толстен поведал ему о прибытии некоего господина по имени Амадис Дюдю, вспомнил о проблеске надежды, мелькнувшем у него в мозгу (если не где-нибудь в другом месте) и перешедшем после посещения ресторана чуть ли не в сияние. Последнее, правда, угасло раз и навсегда под воздействием недавней беседы с Амадисом.

Теперь вновь прибывшие ступят на пески Экзопотамии, и от этого, конечно же, что-то изменится; быть может, среди них найдутся и симпатичные люди. Ценой неимоверных усилий Афанарел пытался привести свои мысли в порядок: в пустыне способность думать вообще очень быстро пропадает. Именно поэтому мысли облачаются в столь высокопарную форму, становятся проблесками и отблесками, одним словом, ведут себя наподобие электрической лампочки.

Итак, наблюдая с неустанным вниманием за почвой в ожидании возникновения там случайного совпадения, весь в мыслях о монахе Орфососе и возможных переменах, Афанарел вдруг обнаружил у себя под ногами наполовину засыпанный песком камень. Насчет «наполовины» он, как выяснилось в дальнейшем, ошибался, ибо, когда он, опустившись на колени, попытался освободить оставшуюся часть, оказалось, что конца и края ей не видно. Резким ударом молотка он поразил гладкий гранит и тут же припал ухом к согретой солнцем поверхности: совсем недавно средний его лучик находился именно здесь, в этой точке. Он услышал, как звук, разыгравшись, затерялся где-то в глубине каменной глыбы, и понял, что стоит на пороге великого открытия. Он засек местоположение камня относительно движущейся колонны, чтобы потом без труда найти его, и аккуратно засыпал стертый угол памятника песком. Едва он закончил, как мимо проехал первый нагруженный ящиками грузовик. Второй шел сразу вслед за ним — там опять-таки были только чемоданы, оборудование и строительные материалы.