Изменить размер шрифта - +
– А почему без запятых?

– А зачем?

– Действительно…

Сам расставил знаки препинания и велел милиционерам снять наручники с лысого.

– Убьет ведь! – похолодел Пожидаев.

– На худой конец, покалечит! – поддержал Хренин.

– Не тронет!

Журов смотрел в глаза безухого, которые источали слабый свет, и был тот свет – светом любви.

– Ты же не тронешь Василия Кузьмича? – улыбнулся навстречу полковник.

– Ва си лий Кузь ми ич!…

– Ну вот… Расстегивай, – скосился Журов на Пожидаева.

Старшина решился, держа на всякий случай в левой руке ПМ. Правой повернул ключик, тем самым освободив руки лопаты лысого.

– А теперь, – полковник подтолкнул к лежащему протокол. – Теперь подпиши… – вложил в ладонь ручку и погладил безухого по голове. – Ты – Слизькин, а я Василь Кузьмич…

Безухий проворно лизнул руку Журову, взял пластмассовую ручку в кулак и, покарябав ею по листу, сломал…

– Вот и чудненько! – обрадовался полковник, взяв бумагу. – Теперь застегивай! – приказал он Пожидаеву.

Некоторое время в камере царило потное напряжение. От страха старшина никак не мог завести руку лысого за спину, а когда все же вывернул, еще долго возился с наручниками, пока те спасительно не щелкнули.

Затем, наступила разрядка.

Хренин и Пожидаев били поверженного монстра с особым упоением. Такое обычно бывает, когда слабый вдруг неожиданно побеждает сильного, мучившего его, слабого, долгие времена. Полковник при этом не присутствовал, решив, что не царское это дело…

Били, не разбирая дороги, полчаса. Обозленные тем, что лысый не издал и стона единого, решили посетить камеру соучастницы, без особых намерений, что обычно бывает страшнее всего.

Старую бомжиху Свету выгнали из отдела под зад коленом, при этом она шепеляво верещала, чтобы не трогали девку, а то у нее любовь имеется!

Теперь Пожидаев и Хренин остались наедине с Сашенькой.

Старшина лыбился, прямо таки лучился от великой власти, содержащейся в нем сейчас. Хренину же было на бабу плевать, ему чрезвычайно хотелось иметь орден Мужества.

Сашенька, глядя на красную рожу Пожидаева, не переставала думать, как же все это, совсем не из ее судьбы, вдруг стало частью жизни. В голове мелькало «от сумы и тюрьмы», но те фразы к мужчинам относятся, никак не к женщинам…

– Ну что, сопля! – разнообразил свой репертуар старшина.

Дальше он реплик не заготовил, а потому скалился и чувствовал половое возбуждение. Сам не понимал, отчего таких шмокодявок не любил, верно, ни единого волоска на теле, всюду подбрита, не то, что его супружница – натуральный продукт!.. Может быть, из за тщательно уложенной прически, что в камере сделать непросто? Чистое личико с фингалом под глазиком… Вероятно, все это и действовало на подсознание Пожидаева. Желание плеснуть грязи на светлое, попортить породу.. И здесь он вспомнил приемчик капитана омоновца – пальцы в ноздри всовывать. Вон, какой у нее носик аккуратный…

– Чего надо? – спросила Сашенька, одергивая юбку.

Хренин на время отставил мечты о правительственной награде и поглядел на потную шею Пожидаева. В воздухе почувствовался запах несвежих гормонов, и Сашенька, хоть и держалась смело, тем не менее часто дышала оттого, что сердце билось неистово.

– Вы совершаете ошибку! – проговорила она, сделав шаг назад. Споткнулась о нары и села на них неловко – готовая жертва, что особенно распаляет хищника.

Старшина надвигался на Сашеньку, расстегивая по пути штаны.

– Дверь закрой! – приказал Хренину.

Старший сержант молниеносно подчинился, и на указание «вторым будешь», – кивнул, сглатывая слюну.

Быстрый переход