Я рисовала всё! Мне нравилось, что под моим карандашом возникают мокрые улицы, — на что Таня ахала: «Карандашом! Всю эту мокреть!» Я купалась в её немного наивном восхищении, счастливая, оттого что сумела её поразить, и уже подумывала, что можно ещё нарисовать. Ходить на личный пленэр приходилось, прихватив с собой зонт, но такие прогулки стоили того. Они давали возможность раскрывать себя, и я чувствовала, что каждый новый день становится для меня чем-то большим, чем просто рабочим днём. Я начала ждать от новых дней чего-то удивительного, чем можно с радостью поделиться с Костей…

Женька изумлённо рассматривал мои рисунки с кленовыми листьями и поднимал бровь: «Ну-ну!» А потом, при виде новых рисунков, как-то сказал:

— Придётся менять концепцию выставки.

— А у неё была концепция? — удивилась я.

— Да. Выставка должна была называться «Мой город». Теперь, думаю, она будет называться «Двое в городе». Или «Город для двоих». Пара акварелей по новой теме у меня есть. Может, успею закончить ещё одну. — И усмехнулся мне, довольной.

Костя, знавший о выставке, перебирал листы, которые я приносила ему на наши встречи похвастаться, и улыбался, особенно когда видел две плохо различимые фигурки в прорисованных, уходящих вдаль переулках. Одна маленькая, другая — побольше. Эти же фигурки гуляли среди поредевших кустов в парке, по дорожке, выложенной плитками. А несколько листов изображали местность, прекрасно ему известную. Не узнать, впрочем, было трудно — все приметы места были на листе: сквер, скамейка и наши голуби!

— Кто это? — в первый раз увидев фигурки на рисунках, спросил он.

— Мы, — заявила я: сидели на этот раз в кабинете какого-то элитного кафе, выбранного им самим. Кабинет, естественно, закрытый, и я наслаждалась тем, что стоя за ним, сидящим, обнимала его, пока он разглядывал рисунки. И бессовестно висла на нём, обнимая его — такого тёплого и сильного!

— Мы? Разве мы гуляли по городу? — скосился он на меня. — Ну, в переулках?

— Ты не понимаешь! — засмеялась я. — Мне очень хочется с тобой гулять, а у тебя времени нет. Но ведь осень проходит. По прогнозам, ещё одно бабье лето — и тёплой осени не будет. А мне — хочется! Вот пусть мы будем хотя бы на рисунках. — И поцеловала его в ухо. А потом — расшалившись, прижала губы к его виску и тихонько подула на кожу.

— А тебе и в самом деле очень хочется гулять?

— Можно подумать, что тебе — нет, — поддразнила я его.

— Нет, серьёзно! — настаивал он.

— Если серьёзно, то мне тебя не хватает. — Я разомкнула пальцы, сцепленные у него на груди, и погладила, помяла ему плечи. И задумчиво повторила, впервые не выдержав: — Мне тебя очень не хватает…

Он отложил листы в сторону, чтобы не испачкать, и поймал мою руку. Поцеловал в ладошку, приложил её к щеке.

— Рано… — как-то пасмурно повторил он то, что однажды уже говорил. — Потерпишь ещё немного, Алёна?

— Хоть вечность… Если в её конце будет хоть какой-то просвет. Просто времени жаль… Нет, я понимаю, что ты работаешь, что у тебя работа серьёзная, — поспешно сказала я, чтобы он не обиделся: знаю по папе, что для многих мужчин работа на первом месте. — Это, наверное, потому, что я жадная. Мне слишком многого хочется: и твоего внимания, и прогулок с тобой… — И не договорила, но досказала про себя: «И никогда не разлучаться с тобой!»

Только повторил, чтобы потерпела.