Сидзукэ, когда они встретились, утверждала, что ей шестнадцать. Сейчас она говорила, что ей девятнадцать. На взгляд Киёри, она ни капли не изменилась. Его пробрал озноб, и причиной тому был отнюдь не только мягкое зимнее утро.

— Откуда же мне это знать? — отозвалась Сидзукэ. — Ведь это вас посещают видения, а не меня.

— В самом деле?

— Надеюсь, вы не предполагаете, что они посещают меня?

— Вы постоянно о них говорите, — сказал Киёри.

— А вы постоянно все отрицаете, — сказала Сидзукэ. От сосредоточенности на лбу у нее пролегла едва заметная морщинка. Сидзукэ храбро взглянула в глаза князю. — Неужто вы в конце конов признали эту возможность?

Голос, донесшийся из-за двери, помешал Киёри ответить.

— Господин, чай готов.

— Войди.

Он в смятении наблюдал, как молодая служанка, Ханако, бесшумно скользнула в отворившуюся дверь, поклонилась, быстро окинула комнату взглядом и застыла. Какая невнимательность с его стороны! Он, праздно стоя у окна, не подал ей никакого знака. Ханако не знает, где ей сервировать чай. Но прежде, чем Киёри уселся напротив госпожи Сидзукэ, Ханако подошла именно туда, куда он сам бы ей велел, если бы не замешкался, ровно посредине между тем местом, где находился он, и местом, куда было бы целесообразно усадить гостя. Ханако никогда не упускала случая произвести на него впечатление. С тех самых пор, как она, девятилетняя сирота, поступила к ним на службу, Ханако демонстрировала куда больше сообразительности и интуиции, чем большинство его самураев.

— Спасибо, Ханако. Можешь идти.

— Да, господин, — с поклоном отозвалась Ханако. Пятясь, чтобы не поворачиваться спиной к князю, она двинулась к выходу из комнаты.

— Вы ничего не забыли? — спросила Сидзукэ, столь тихо, что ее голос вполне мог бы быть игрой воображения.

— Ханако, погоди минуту. — А что он забыл? Ах, да! — Завтра, когда гонец отправится обратно в Эдо, ты поедешь с ним. Ты присоединишься к слугам господина Гэндзи во дворце «Тихий журавль».

— Да, господин.

Хотя распоряжение поступило совершенно неожиданно, Ханако не выказала ни малейших признаков удивления. Она повиновалась, не задавая никаких вопросов, что и было единственно верным ответом.

— Ты очень хорошо служила мне, Ханако. Твои родители гордились бы тобой.

Конечно же, Киёри никогда не стал бы извиняться или объяснять, отчего он отсылает ее прочь без предупреждения.

— Благодарю вас, господин. Вы были очень добры, так долго терпя мои недостатки.

Киёри пропустил мимо ушей предписанное обычаями самоуничижение.

— Я буду рад, если ты станешь так же хорошо служить моему внуку.

— Да, господин. Я буду очень стараться.

Когда Ханако ушла, Киёри поинтересовался:

— И почему я отослал ее в «Тихий журавль»?

— Вы спрашиваете меня, мой господин?

— Я всего лишь размышляю вслух, — сказал Киёри. — Плохая привычка, создавшая мне репутацию куда более странного человека, чем я заслуживаю.