Власть, над человеком, птицей и зверем, над женами, детьми и любовницами, над всеми домашними, над замком, княжеством и империей.

Богатство, измеряемое в золоте, вассалах, наложницах, рисовых полях, пастбищах, горных перевалах и реках, в торговле редкостями из далеких, экзотических стран, всякими вещами, не имеющими никакой ценности за исключением этой самой редкости.

Слава, — среди тех, кто вокруг, чтобы при каждой встрече те, кто ниже по статусу, демонстрировали свое почтение, — и среди тех, кто вдали, чтобы их величие, воспетое в рассказах, при пересказах возрастали еще сильнее, и они могли воображать страх и восхищение людей, которых они никогда не видели.

Победа в сражении.

Мужество перед лицом смерти.

Прославленное имя, которое переживет тебя.

Необременительный пафос лунного света и опадающих лепестков.

Музыка мечей, покинувших ножны, летящих стрел, грохота копыт боевых коней, несущихся в неистовую атаку, боевых кличей, криков изувеченных и умирающих, плача матерей, жен и дочерей убитых врагов, и крови, всегда — музыка крови.

И самое главное — страх.

Страх, вспыхивающий ненавистью в сердцах врагов.

Страх, приводящий к повиновению непокорных вассалов.

Страх, порождающий угодливость и добродетельность у женщин.

Сидзукэ слышала, что на лестнице идет бой. Ее придворные дамы храбры и верны. Они слишком молоды, чтобы умирать, но они умрут, все, кроме одной. Отдавая свои жизни, они оттянут ее убийство почти на достаточный срок.

Дверь отворилась — не рывком, как ожидала Сидзукэ, а постепенно, почти осторожно. В дверях стоял окровавленный Го. Его раны были несерьезными, поверхностными. Покрывавшая его кровь была кровью тех, кто защищал Сидзукэ. Го посмотрел на потолок и рассмеялся.

— Очень умно. Ты заставила своего раба построить комнату настолько высокой, чтобы ты могла управляться со своим ведьминским копьем прямо тут, в башне. Я и забыл про это. Ну да неважно. Ты проиграла. Мой меч возьмет твою жизнь.

Он толкнул дверь вбок кончиком меча и вошел в комнату.

Сидзукэ смотрела ему в глаза, но видела боковым зрением движения его меча, его ног, его плеч. Она держала свою нагинату опущеной, провоцируя его на нападение. Она знала, что Го не поймается на такую простенькую уловку. Но, возможно, он сделает ложный выпад, чтобы заставить ее подумать, будто он и вправду поймался. И тогда в его обороне может возникнуть брешь. Ей нельзя умирать слишком быстро, иначе все будет потеряно.

— И где же теперь твой знаменитый дар предвидения, лжепророчица? — спросил Го. — Видишь ли ты приближающуюся смерть?

— Это конец, — сказала Сидзукэ.

— Да, и конец зародился в самом начале. Не нужно быть пророчицей, чтобы видеть это.

— И начало зародится из конца, — сказала Сидзукэ.

— Не тешь себя беспочвенными надеждами, ведьма. — Го указал острием меча на ее разбухший живот. — Ребенок умрет первым.

Он сделал выпад, метя ей в живот. Сидзукэ попыталась отразить удар. Это был первый финт Го, и он оказался достаточно эффективен. Го знал, что она будет прежде всего защищать нерожденного ребенка. И когда она попыталась это сделать, он превратил удар в рубящий и перевел его в горло. За миг до того, как лезвие коснулось ее, Сидзукэ сумела отдернуть голову. И хорошо, потому что иначе меч взрезал бы не только кожу, но и ее яремную вену.

Го улыбнулся.

— Я сожгу твое тело и выброшу пепел в мусорную яму. Твою голову я положу в железный ларец, налью внутрь щелока и брошу его в болота к северу от озера Белые Камни. На этот раз ты уже не вернешься к жизни.

— Глупец, от начала и до конца, — сказала Сидзукэ.