Ей потребовалось некоторое время, чтобы музыканты уловили замедлившийся ритм ее бубенцов, но вскоре они поняли и последовали за ней. Танец Зефрити вступил в новую фазу – чувственную, томную, плавную. Неуловимо быстрые движения сменились струящимися, крадущимися. Она извивалась и приседала, не ведая о стыдливости, и все это было предназначено... лично Конану. Исайабу время от времени доставалась зазывная улыбка через плечо. Взгляд Зефрити, скользивший по лицам музыкантов, мальчиков с лампами и столпившихся гостей, оставался безмятежным. Но движения – движения прицельно били в приросшего к месту киммерийца.

    Под золотистой кожей гибких бедер напрягалась и переливалась каждая мышца, чудеса и прелести стройного тела искусно подчеркивались неторопливыми, выразительными пассами унизанных кольцами рук. От запястий до щиколоток волнами пробегала сладострастная дрожь, заставлявшая блестки трепетать, а колокольцы – звенеть. Искусство Зефрити не знало предела; каждое движение, каждый изгиб открывал глазу новые тайны великолепной плоти, блестевшей от пота в серебряном свете ламп, плоти нежной и сильной одновременно. Наконец, дюйм за дюймом, в тончайшем соответствии с пульсирующим ритмом, она опустилась на колени, вскинула руки с ярко-алыми накрашенными ногтями и выгнулась назад, застыв перед Конаном в униженной, но в то же время и приглашающей позе.

    При виде такого дива толпа гостей, которых ее танец превратил в ораву вожделеющих самцов, разом вздохнула и загомонила. Кто-то вполголоса сочувствовал северному варвару, оказавшемуся совсем рядом с этим клубком живого, трепетного пламени, – сгореть не сгоришь, но уж точно взмокнешь от источаемого им жара!

    Конан, у которого звенел каждый нерв в теле, понял, что надо было срочно что-то предпринимать. Он сунул руку в кошелек и вытащил первую попавшуюся деньгу – тяжелый ромбовидный золотой местной абеддрахской чеканки. Зефрити между тем уже поднималась, выгибаясь дугой на согнутых, напряженных ногах. Конан протянул руку, чтобы засунуть монету за ее вышитый серебром поясок, но туго натянутый клочок пурпурного шелка вдруг выскользнул у него из-под пальцев. А в следующий миг упорхнула и сама танцовщица, только мелькнули изящные, чуточку запыленные пятки.

    Вне алькова ее встретил восторженный рев мужских глоток и лес тянущихся рук. Одни совали ей монеты, другие пытались незаметно дотронуться. Многоопытная Зефрити вертелась волчком, уходя от алчных прикосновений. Потом бросила на пол вуаль, и пожертвования градом посыпались на тонкую ткань.

    Окончательно выручил девушку Осгар. Ваниру пришлось наподдать кое-кому вдетым в ножны кинжалом. При этом он громче всех выражал свой восторг. Укрывшись за его широкой спиной, танцовщица подхватила вуаль вместе с деньгами и исчезла; нитки бус, заменявшие занавеску, при этом едва шелохнулись.

    С ее уходом, как по команде, улегся и шум. Гости вернулись на свои места и принялись громко требовать еды и питья. Юные служанки засновали туда и сюда, одни – с подносами, другие – воплощать мечты, разбуженные танцем Зефрити. К несказанному изумлению Исайаба, Конан мрачно отверг поползновения нескольких изящно полураздетых девиц.

    Киммериец засунул свой золотой обратно в кошель и сидел как в воду опущенный. Поразмыслив, Исайаб счел за благо не упоминать о стигийке и попытался возобновить их с Конаном разговор с того места, на котором его столь неожиданно прервал танец Зефрити. Но варвару было явно не до того. Чем шумнее делался праздник, тем больше он ерзал и беспокоился. Наконец он залпом опорожнил свой бокал и поднялся, заявив, что пойдет немного проветриться. Исайаб спросил его, куда и зачем, но он не пожелал объяснять.

    Миновав битком набитый двор, Конан направился в комнату, в которой он жил вместе с другими Осгаровыми головорезами, чтобы забрать свой плащ.