— Лидия Валентиновна! Вот кузен Сила, горит желанием быть представленным вам! — произнесла Бэтси Строганова, подводя к Лике огромного роста широкоплечего и полного мужчину.

Лика была поражена внешностью молодого заводчика. Это был настоящий русский богатырь по виду; тот, о которых поется в былинах народного эпоса: «и в плечах сажень косая, и роста богатырского, и очи соколиные, и кудри русые», и при всем этом необычайное добродушие, запечатлевшееся в его полном румяном лице, заканчивающемся мягкой курчавой бородкой. Доброта и несказанная сердечность, почти кротость, сияющая в больших ясных голубых глазах, делали его похожим на большого ребенка. Здоровьем, исполинской мощью и детским добродушием веяло от всего существа Силы Романовича Строганова. И при этом в нем была какая-то застенчивость, не подходившая к внешнему облику этого великана. Лика с ласковой улыбкой протянула ему свою маленькую ручку, которая потонула, как в пучине, в громадной руке молодого заводчика.

— Осчастливили, барышня, благодарим вас покорно! — приятным низким басом произнес Сила Романович, осторожно пожимая хрупкие пальчики девушки. — Такого пения я и не слыхивал… не земное что-то! Да-с!

— Очень рада, что угодила вам, — с милой застенчивостью произнесла Лика.

— Уж так угодили, что кузен Сила даже тысячный билет в пользу общества пожертвовал! — с улыбкой произнесла Бэтси.

— Ну, уж вы это напрасно, сестрица, — пробасил молодой купец, — после такого неземного пения и вдруг о деньгах-с. Не годится.

— Сила Романович, неужели опять пожертвовали? — взволнованно произнесла Мария Александровна.

— Так точно. Благоволите принять.

— О, какой вы великодушный и благородный! Завтра же напишу подробный доклад принцессе.

«Славный какой!» — подумала Лика, с удовольствием глядя на этого большого ребенка, застенчиво улыбающегося ей.

Она хотела чем-либо выразить ему свое расположение, как-нибудь ободрить его застенчивость, но вдруг неожиданно утихли звуки оркестра, заполнявшего антракт, и на эстраду высыпала целая толпа цыган и цыганок.

В ту же минуту зал дрогнул рукоплесканиями. Этим он приветствовал появление нового певца, легко и свободно вышедшего на эстраду. Это был князь Гарин, почти не отличавшийся своим внешним видом от прочих настоящих цыган.

Князь низко наклонил свою красивую седеющую голову в общем поклоне, потом непринужденно опустился на стул и взял первый аккорд на гитаре.

Лике никогда еще не приходилось слышать цыганского пения, и теперь ее глаза с нескрываемым любопытством и ожиданием впились в князя, когда он пропел со своеобразной, привлекательной цыганской оригинальной манерой первую фразу им самим составленной песни.

Что-то печальное, ласковое, заунывное и красивое зазвенело в мягких переливах приятного мужского голоса, что-то тоскливое и грустное в то же время.

И, когда хор цыган подхватил со своими характерно гортанными вскрикиваниями припев песни, сердце Лики сжалось оттого, что эти цыгане заглушают милый, в душу вливающийся голос князя.

И опять, когда умолкали они, снова предоставляя одному князю выводить соло, девушка ликовала, вся поддавшись очарованию его песен.

— Ах, как хорошо! — шепнула в восторге Лика.

— О, он еще лучше умеет петь.