— А ты почтительнее будь со старшими, мальчуган! Я тебя, небось, с пеленок знаю и за вихор трепала в детстве не раз! — весело отшучивалась та. — Небось помнишь, да не скажешь, так ты и не смей меня моей немецкой фамилией попрекать. А то ведь и не посмотрю на то, что ты под потолок вырос и за ушко да и на солнышко живо вытащу, только держись у меня.

— Ха, ха, ха! — весело рассмеялась молодежь при этой шутке.

— А не отпраздновать ли нам сегодня же столь торжественное событие! Не взять ли тройку, да не прокатиться ли по морозцу крещенскому. Ведь еще не поздно и к вечернему чаю успеем вернуться за глаза! — предложил Сила Романович и тут же сконфузился, точно сказал Бог весть какую нелепость.

— А баронесса ее превосходительство за старшую у нас соблаговолит быть, — развил дальше его идею Толя и скосил на баронессу хитро прищуренные глаза. — Вот молодчина-то, что придумал Силушка Романович. Люблю друга за ум! — в восторге от плана молодого человека, неистовствовал он.

— И так это ты всегда хорошо придумаешь, Сила, — одобрила и Бэтси своего двоюродного брата.

— Едем! Едем, господа! Нечего терять драгоценного времени! — суетился Толя.

— Да ты совсем никак ума рехнулся, мой голубчик. Ты меня-то спросил раньше, разрешу ли я ехать вам, да и поеду ли я вообще с вами, — притворно сердитым голосом накинулась на юношу баронесса.

Но тут молодежь окружила ее со всех сторон и стала так трогательно просить исполнить их желание поехать с ними, что добрейшая в мире старуха, не желая огорчать молодую компанию, живо дала свое согласие.

Сила Романович и Толя помчались заказывать тройку, а Лика и Бэтси с князем и баронессою снова принялись забавлять детей.

Молодые люди очень скоро подкатили к крыльцу приюта в великолепной тройке с бубенцами, запряженной чудесными вороными лошадями. Попрощавшись с детьми и с их двумя наставницами, все шумно высыпали на крыльцо, и стали размещаться в просторном шестиместном экипаже, весело болтая и смеясь. Ямщик молодцевато гикнул, и тройка сразу, сорвавшись с места, бешено понеслась по снежной дороге.

Быстро меняясь, словно в калейдоскопе, замелькали тускло горящие фонари по обеим сторонам улиц, дворцы, величественные здания, деревья скверов, запушенные снегом, и дома с их ярко освещенными окнами. Во многих из них виднелись пышно украшенные ели, мелькали силуэты нарядно одетых взрослых и детей. Снежные комья попадали в тройку, осыпая путников к всеобщему оживлению. Снежная пыль летела прямо в лицо.

Морозный воздух щипал щеки, лоб, губы… Глаза горели, дыхание захватывало от этой бешено быстрой езды.

— Ах, хорошо! — вырвалось вместе с прерывистым вздохом из груди Лики.

— Чего уж лучше! — откликнулся ей своим мягким басом Сила Романович.

Лика посмотрела на него и не узнала в эту минуту молодого человека.

Весь ушедший в свою тяжелую шубу, с высокой бобровой шапкой на голове, широкоплечий и огромный, он казался ей настоящим косматым медведем.

А из меха шубы выглядывало доброе, открытое, улыбающееся ей, ласковое лицо, мягко сияли светлые, кроткие глаза.

— Какой он добрый, — мелькнуло у нее в голове.

— А князь еще добрее и лучше! Князь лучше всех в мире! Лучше всех! — мелькнула в ее головке новая мысль.

И она перевела ласковый взгляд на своего жениха.

Вечернее освещение и свет мелькавших по дороге фонарей наложили какой-то странный отпечаток на лицо князя. Обычной печали не было в нем сейчас. Напротив, оно точно сияло и из его глаз исходили лучи тихого безмятежного счастья. Седеющие волосы и старившие обыкновенно его лицо были не видны сейчас, прикрытые шапкой, и весь он казался радостным и оживленным.