В апреле я нашла на тумбочке у кровати записку с извинениями за перебои в обслуживании и заверениями в том, что все изъяны мироздания устранены раз и навсегда: «ПРИМИТЕ НАШИ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ДОСТАВЛЕННЫЕ НЕУДОБСТВА».

В мае пришла еще одна открытка на День Матери. Правда, на сей раз подписанная, вот только подпись разобрать не удалось. Она начиналась с «С» – но определенно это был не «Стив».

Мама – сторонница распределения благ по справедливости: коммунисты ее раздражают, потому что никак не могут довести дело до конца. Папа держит на столике у кровати фотографию королевы в рамочке и раз за разом голосует за консерваторов. Мама хотела назвать меня Сьюзен. Папа – Генриеттой, в честь своей тети. На этом они сшиблись лбами бесповоротно: ни один так и не уступил ни пяди. Сьюзеттой меня называют только в школе – ну и вообще там, где мамы с папой нет. А сестру мою зовут Элисмаймой – думаю, вы уже поняли почему.

Одним словом, нет на свете ничего, в чем они бы друг с другом согласились. Даже о температуре в доме спорят: папе всегда слишком жарко, маме – слишком холодно. Стоит кому-то одному выйти из комнаты, другой тут же включает обогреватель и закрывает окно – ну, или наоборот, зависит от того, кто из них остался. Так что мы с сестрой круглый год не вылезаем из простуд.

Даже о том, когда лучше ездить в отпуск, они так за всю жизнь и не договорились. Вот и на этот раз папа сказал: «Определенно, в августе!» – а мама ответила: «В июле, и это не обсуждается!» Тут же стало понятно, что отдыхать мы поедем в июне, когда это будет неудобно никому.

Но «когда» – это еще полбеды. Самый страшный вопрос – «куда». Папа хотел путешествовать на пони по Исландии, мама – с верблюжьим караваном через Сахару, а когда мы с сестрой спросили, не лучше ли просто поваляться на пляже где-нибудь на юге Франции, оба только уставились на нас как на дурочек. Потом, разнообразия ради, заявили в один голос, что этому не бывать (нет, и в Диснейленд мы тоже не поедем), и тут же вернулись к любимому занятию.

Великие Дебаты о том, Куда Мы Поедем в Июне, завершились дружным хлопаньем дверьми и воплями друг на друга через двери – в духе «Закатай губу!» и «Ага, сейчас, разбежался!».

Когда подошел июнь, мы с сестрой поняли, что никто никуда не едет. Делать нечего: мы натащили из библиотеки гору книг и морально приготовились, что в ближайшие дней десять мама с папой будут спорить без перерывов на обед и сон.

А потом приехали фургоны, и дом наполнился рабочими.

Те, которых наняла мама, оборудовали в подвале сауну. Насыпали на пол целую гору песка. Подвесили к потолку лампу солнечного света. Мама расстелила полотенце на песке и улеглась под лампой. Да, и стены она оклеила картинками с верблюдами и дюнами, только от жары они все время отклеивались.

А для папы рабочие установили в гараже холодильник – такой огромный, что в него можно было просто взять и зайти. Холодильник занял весь гараж, так что машину теперь пришлось оставлять на дорожке у дома. С утра пораньше папа вставал, натягивал теплый шерстяной свитер, какие носят исландцы, брал книжку, термос горячего какао и пару сэндвичей с мармитом и огурцами и, сияя улыбкой до ушей, удалялся в холодильник и больше не вылезал оттуда до самого ужина.

Думаю, такой странной семейки, как у меня, ни у кого больше нет.

– А ты знаешь, что мама после ланча надевает пальто и тайком бегает в гараж? – внезапно спросила меня сестра, когда мы сидели в саду и читали наши библиотечные книжки.

Этого я не знала, но зато видела утром, как папа в одних только плавках и купальном халате на цыпочках спускается в подвал, к маме. И улыбается еще шире, чем при мысли о своем холодильнике.

Не понимаю я их.