Парсел захлопнул книгу, прихрамывая подошел к кровати и уселся рядом с Итиотои.

– О чем ты думаешь?

Она взглянула на него, изогнула шею и слегка кивнула. «О тебе. Я с тобой. И думаю о тебе».

– Что же ты думаешь?

Брови поднялись, губы вздулись, лицо стало серьезным, плечо чуть шевельнулось. «Тут есть много о чем подумать. Очень много».

– Но ты ничего не говоришь. Почему ты никогда не говоришь?

Легкое подобие улыбки. Только намек, изгиб шеи, вопросительный взгляд, открытые ладони. «К чему! Стоит ли говорить! Разве мы и без того не понимаем друг друга?» Удивительно. Она не открывает рта, а он ее понимает. За каждым движением лица – непроизнесенная фраза.

– Ну все‑таки, – попросил Парсел, – будь так добра, скажи хоть что‑нибудь.

Брови подняты, лицо выражает сомнение, вид серьезный, немного встревоженный. «Сказать? Что ты хочешь, чтобы я сказала? Мне нечего сказать».

– Скажи хоть что‑нибудь, – повторил Парсел. – Что хочешь. Что‑нибудь для меня.

Казалось, она собралась с силами, потом посмотрела на него чуть прищуренными глазами и сказала низким, серьезным голосом, четко выговаривая каждое слово:

– Ты добрый.

Он поглядел на Итиоту. Молчание ее было многозначительно. Оно придавало ей какое‑то обаяние и таинственность, А когда она говорила, слова ее приобретали особый вес. Парсел наклонился и погладил ее по щеке тыльной стороной руки. Он был удивлен. Какими скупыми средствами она достигает такой выразительности!

Вдруг кто‑то резко постучал в дверь, и раздался голос: «Это я, Ороа!» Парсел остановился, его рука, коснувшись Итиоты, замерла в воздухе у ее плеча. Прошло несколько секунд, и глубокий голос Омааты сказал за дверью: «Можешь открыть нам, Адамо».

Он поднялся, но Итиота опередила его. В комнату влетела Ороа, словно кто‑то метнул ее из пращи, со встрепанной гривой, горящим взором, раздувающимися ноздрями, и сразу начала сыпать словами и гарцевать по комнате с таким неистовством, что все невольно посторонились, уступая ей дорогу.

– Сядь, Ороа! – приказал Парсел повелительным тоном.

Это подействовало на нее так, как если б он смаху натянул вожжи: Ороа выгнула шею, тряхнула головой, вытаращила глаза и громко заржала:

– Э, Адамо, э!

– Сядь, Ороа! – повторил Парсел все тем же тоном. – Сядь, прошу тебя! У меня уже заболела голова.

– Э, Адамо, э!

– Ты делаешь больно бедной голове Адамо, – упрекнула ее Омаата.

– Сядь! – сказала Итиота.

Ороа так удивилась, услышав голос Итиоты, что села.

– Я видела Тетаити, – заговорила она почти спокойно, – и он сказал…

Она вдруг замолчала.

– Что же он сказал?

– Слушай, человек, – продолжала Ороа с прежней горячностью, порываясь встать, – слушай с самого начала. В первую ночь я рассказала Тетаити о глупой Ваа. Он ничего не ответил. На другую ночь он тоже ничего не ответил…

Она передернула плечами и выпятила грудь.

– Тогда на третью ночь я рассердилась…

Она хотела вскочить, но не успела. Омаата протянула свою большую руку и положила ей на плечо.

– И я сказала: «Адамо добрый. Адамо не позволил Ваа тебя убить. А ты сидишь в своем „па“ со своим ружьем и с головами на копьях. И ты говоришь: пусть Адамо уезжает или я его убью. Ты несправедливый человек».

Она взмахнула гривой и замолчала.

– А дальше? – нетерпеливо спросил Парсел.

– Он выслушал меня с очень суровым видом.