– Было это на «Ласточке», – выпалил Хант, не отрывая маленьких бесцветных глазок от петли. – Как сейчас помню. Три года назад. Может, и четыре.

Все молчали, а так как Хант тоже не произнес больше ни слова, Смэдж повернул к нему свою крысиную мордочку.

– Что ты такое вспомнил?

– Парня звали Дэкер, – ответил Хант.

Он снова умолк, словно удивившись собственному красноречию, уставился на Смэджа, сморщил лицо, поросшее рыжей шерстью, и сказал:

– Зачем вы эту пакость туда закинули?

– Какую пакость?

Хант, не отвечая, поднял руку и тронул петлю. Пестрые птички вспорхнули и улетели.

– Это для Мэсона, – пояснил Смэдж. – Он хотел убить Маклеода. Сейчас его приговорят.

– Приговорят, – как эхо повторил Хант.

Его бесцветные глаза затуманились, и он невнятно пробормотал:

– Парня звали Дэкер, он ударил офицера. Ему надели вот эту пакость на шею и затянули.

Все ждали продолжения, но Хант снова впал в немоту, устремив вдаль свои бесцветные глазки. Казалось, он где – то далеко отсюда.

Тут заговорил Маклеод:

– Предлагаю повесить Мэсона за покушение на убийство.

Старик Джонсон вдруг поднял голову и проговорил громко и решительно:

– Я воздерживаюсь.

Он приготовил эту фразу заранее с самого начала прений и нетерпеливо ждал, когда наконец представится случай ее произнести. И произнеся, он торжествующе оглядел матросов, потом прищурился и с удовлетворенным видом уставился на шишку на кончике своего носа. «Еще не все пропало», – подумал Парсел с внезапной надеждой.

– Ты что, спятил? – угрожающе прошипел Смэдж. Джонсон гордо выпрямился, в нем, очевидно, заговорила отвага трусов.

– Я в своем праве. Маклеод сам сказал.

– Если уж говорить о праве, – холодно произнес Парсел, глядя на Смэджа, – вы не имеете права запугивать голосующих и тем самым влиять на исход выборов.

– Заткнись, Смэдж! – скомандовал Маклеод.

Он обернулся и поверх головы Мэсона посмотрел на Ханта.

Хант в свою очередь вперил в него сердитый взгляд, что – то бормоча невнятно и глухо.

Профиль Ханта был лишен четких очертаний, будто вся его расплющенная физиономия долго служила наковальней. В юности он был боксером, и в течение многих лет эту жалкую глупую башку молотили на ринге кулачищами. Возможно, поэтому – то он и отупел, раздражался по пустякам, и в его бесцветных глазках застыло выражение затравленного зверя.

– Чего это ты на меня уставился? – спросил Маклеод.

Хант что – то проворчал, и Маклеод пожал плечами.

– Продолжим, – сказал он. – Смэдж?

– За, – крикнул Смэдж.

– Уайт?

– За.

– Я тоже за, – сказал Маклеод

– Джонс?

– Против.

– Бэкер?

– Против.

– Хант?

Хант снова прорычал что – то невнятное, свирепо глядя Маклеода, и вдруг проговорил медленно и вполне разборчиво:

– Убери эту пакость.

Воцарилось молчание.

– Это же для Мэсона, – пояснил Смэдж. – Он чуть было не убил Маклеода.

– Говорят тебе, убери эту пакость! – повторил Хант, по‑медвежьи покачивая головой вправо и влево. – Не желаю ее видеть.

Маклеод и Смэдж переглянулись. Парсел выпрямился, сердце его билось как бешеное, но голос прозвучал спокойно и язвительно:

– Прежде чем кто – нибудь снова попытается повлиять на результаты голосования, я хотел бы заметить, что Хант, очевидно, не склонен одобрить приговор.