На берегу ждал пир. Жареные поросята (их команда пробовать не рискнула), черепахи, тушеные в собственных панцирях, рыба во всех видах — печеная на углях, жареная на палочках, вареная с какими-то ароматными овощами в больших горшках… Свежие фрукты — пираты из них узнавали только бананы, свежая зелень, кокосовое, прохладное молоко и слегка перебродивший сок пальмы. Стоило команде утолить голод — начались танцы. Под музыку толстых свирелей, трещоток, бубнов и маленьких барабанчиков, выскочили вперед молодые девицы и начали извиваться, покачивать бедрами и трясти роскошными волосами. То одного то другого матроса вытаскивали в круг. Бельяфлорес держался до последнего, но когда пышногрудая дама с огромной гривой красных словно закат волос подошла к нему, зазывно тряся боками — он не выдержал и показал этим сухопутным крысам, что такое настоящая портлендская джига. Что было потом… матросы молчали, только цокали языками, возводя глаза к безмятежному небу.

Так и пошло — пир за пиром, танцы за танцами. Туземцы жили спокойно, ловили рыбу, растили овощи на маленьких огородиках, пасли свиней и не боялись никого, кроме акул в заливе. Единственным их богатством были розовые раковины, связанные в ожерелья. Детей умирало не меньше, чем в доброй Англии, но те, кто перешагнул порог пятнадцатилетия, жили долго и старились так величественно, как не снилось и королям. Наконец, в одно славное утро капитан Бельяфлорес понял — или «Вальядолида» завтра отчаливает отсюда, или он останется без команды. Пушечным выстрелом он перепугал всех туземцев, а когда матросы собрались, приказал всем немедля подняться на борт — плыть к острову Рай, за золотом и удачей. Обескураженная команда поворчала, но приказание выполнила. Только дурак Вилли Вилкин уперся — он прилюдно послал капитана ловить треску в Темзе и даже под дулом пистолета отказался уплывать с острова. …Что с дурака возьмешь — не стрелять же его в самом деле. Мир плоский, до конца уже недалеко. А на обратном пути можно и взять на борт — глядишь, надоест ему миловаться со своею туземкой.

Стоило отплыть на три дня пути — ветер сменился. Корабль подхватило течением и понесло невесть куда. Незнакомые звезды светили над головой в те немногие дни, когда их удавалось увидеть сквозь пелену облаков. Свежей воды было вдоволь, а вот пища протухла в мгновение ока. Команда чуть не собралась от голода бунтовать, но Ибн Гвироль залез на мачту и начал молиться столь истово, что все тотчас же преклонили колени. И были услышаны — три недели подряд на палубу падали летучие рыбы — их хватало, чтобы сварить обед на день. Потом они выплыли к пустынному островку с развалинами и наловили там коз живьем. Потом страшный шторм стоил им бизань-мачты, почти всех парусов и Подлячека. Вся команда отощала, лица осунулись, глаза горели. Ибн Гвироль как заправский капеллан каждое утро, включая субботы, устраивал молебствие на верхней палубе, почти все приходили послушать псалмы и сказать богу спасибо, что еще живы. Наконец море стихло.

Сутки на корабле спали все. Старик Ботаджио взялся постоять за штурвалом — он сказал, что не утомлен. А когда капитан Бельяфлорес открыл глаза — он увидел, что баркентина входит в гавань родного Портленда. С правого борта — один королевский фрегат, с левого борта — другой.

— Я убью тебя, рулевой! — закричал капитан и, не тратя слов даром, выстрелил в предателя Ботаджио из любимого пистолета.

— Если бы… — горько вздохнул старик, потер дырку на старой рубахе и прыгнул в воду.

…Ибн Гвироль, чертов святоша, был прав — земля круглая, думал Джонни, бывший капитан Бельяфлорес, примериваясь к ручке весла королевской галеры. И дурак Вилли Вилкин, как оказалось тоже….

Книгоноша

Тучи двинулись к югу, унося непролившийся дождь.