Не посрамила и Берта Ивановна земли русской, на которой родилась и выросла, – вынула из кармана белый платок, взяла его в руку, повела плечом, грудью тронула, соболиной бровью мигнула и в тупик поставила всю публику своей разудалою пляскою. Поляк с своей залихватской мазуркой и его миньонная дамочка были в карман спрятаны этой парой.

          Полы машутся, раздуваются… —

пел, хлопая ладошами, Фридрих Фридрихович, не зная, что бы ему еще можно сделать от радости. На выручку ему Истомин подхватил:

         То-то лента, то-то лента,

         То-то алая моя!

         Ала, ала, ала-лб —

         Мне сударушка дала.

С этим Истомин повернул Берту Ивановну за одну ручку около себя, низко ей поклонился по-русски и посадил ее на место.

– Сто-то-то-й! стойте! стойте! стойте! – кричал сквозь аплодисменты и крики bravo[23 - Браво (итал.)] Фридрих Фридрихович. – Нет! по-нашему, по-русски, так не расходятся!

Истомин нагнулся и поцеловал у Берты Ивановны руку.

– Н-нет-с! Нет-с! и это все не то, не то! Это опять по-заморски, а у нас кто с кем танцует, тот того и целует, – говорил Шульц, сводя за руки Истомина с своею женою.

– Фридрих! Фридрих, ты с ума сошел! – шептала, красная как вишня, Берта Ивановна.

– Кто с кем танцует, тот того и целует, это раз сказано и навсегда крепко, – настаивал ничему не внимая, неумолимый Шульц.

– С моей стороны препятствий нет, – отвечал Истомин.

– А жена, как дьякон читает, должна во всем повиноваться своему мужу, – зарешил Шульц.

– Ну, Фридрих! – сказала, улыбнувшись, Берта Ивановна и подвинула свою голову к художнику весьма спокойно, но тотчас же оторвала свои влажные уста от сухих пунцовых губ Истомина.

– О мой Фридрих, как я устала! – произнесла она торопливо, кидая на плечи мужа обе свои руки и поспешно целуя его в обе щеки, как бы желая этими законными поцелуями стереть с своих губ поцелуй Истомина.

– Это поцелуй позволительный, – говорил Шульц, объясняя свою оригинальную выходку несколько изумленным немцам.

– Позволительный или позволенный, вы хотите сказать? – спросил Истомин.

– И позволительный и позволенный, – отвечал Фридрих Фридрихович.

Художник молча отошел к окошку и надулся.

В зале стали накрывать на стол; дамы вышли поотдохнуть в спальню Софьи Карловны, а мужчины жались по углам.

– Что с вами такое вдруг сделалось? Какая муха вас укусила? – спросил я, взяв за руку Истомина, на лице которого я уже давно привык читать все его душевные движения.

– Так… не по себе, – отвечал он нехотя.

– Пульс неровный и частый, – пошутил я, держа его за руку.

– Какой уж, однако, в самом деле, колбасник этот Шульц; терпеть я его не могу в некоторые минуты! – проговорил, нервно кусая ногти, Истомин.