На этот шум из-за истоминских дверей ответил слабый, перекушенный стон.

Как ошеломленный ударом в голову, выскочил я в другую комнату и прислонился лбом к темному запотевшему стеклу. В глазах у меня вертелись тонкие огненные кольца, мелькал белый лобик Мани и ее маленькая закушенная губка.

Я перебежал впопыхах свою залу, схватил в передней с вешалки пальто, взял шляпу и выскочил за двери. Спускаясь с лестницы, слабо освещенной крошечною каминною лампою, я на одном повороте, нос к носу, столкнулся с какой-то маленькой фигурой, которая быстро посторонилась и, как летучая мышь, без всякого шума шмыгнула по ступеням выше. Когда эта фигурка пробегала под лампою, я узнал ее по темному шерстяному платью, клетчатому фланелевому салопу и красному капору.

Спешными и неровными шагами обогнул я торопливо линию, перебежал проспект и позвонил у домика Норков.

Мне отперла Ида Ивановна. Держа в одной руке свечу, она посмотрела на меня без всякого удивления, отодвинулась к стенке и с своей обыкновенной улыбкой несколько комически произнесла:

– Честь и место.

– Здравствуйте, Ида Ивановна! – начал я, протягивая ей руку.

– Проходите, проходите, там успеем поздороваться, – отвечала девушка, поворачивая в двери довольно тугой ключ.

В маленькой гостиной сидели за чаем бабушка и madame Норк.

– О, хорошо ж вы нас любите! – первая заговорила навстречу мне старушка.

– Да, хорошо вы с нами сделали! – поддерживала ее с относящимся ко мне упреком madame Норк. – Месяц, слышим, в Петербурге и навестить не придете. Я Иденьке уже несколько раз говорила, что бы это, говорю, Иденька, могло такое значить?

– А Ида Ивановна, – спрашиваю, – что же вам отвечала?

– Не помню я что-то, что она мне такое отвечала.

– Кажется, ничего, мама, не отвечала, – откликнулась Ида и поставила передо мною стакан чаю.

Я осведомился о Берте Ивановне, о ее муже и даже о Германе Вермане спросил и обо всех об них получил самые спокойные известия; но спросить о Мане никак не решался. Я все ждал, что Маня дома, что вот-вот она сама вдруг покажется в какой-нибудь двери и разом сдунет все мои подозрения.

– А слыхали вы, у нас в анненской школе недавно какое ужасное несчастие-то было? – начала после первых приветствий Софья Карловна.

– Нет, – говорю, – не слыхал. Что такое?

– Ах, ужасно! Представьте себе, одна маленькая девочка стальное перо проглотила.

– Это бывает в школах, – подсказала, вздохнувши, бабушка.

– Да, это бывает по трем причинам, – проговорила Ида Ивановна.

– Что такое, друг мой, по трем причинам? – прошептала старушка.

– Это, бабушка, так говорится.

– Как говорится?

– Ах, боже мой, бабушка! Ну, просто так говорят, что все, что бывает, бывает по трем причинам.

– Все-то ты, Иденька, врунья; всегда ты все что-нибудь врешь, – произнесла серьезно Софья Карловна и тихонько добавила: – Ох, эти дети, дети! Сколько за ними, право, смотреть надо! Вы вот не поверите, кажется уж Маня и не маленькая, а каждый раз, пока ее не дождешься, бог знает чего не надумаешься?

– А где же, – говорю, – Марья Ивановна?

– А на уроке.