– Другие не живут и этого.

Старуха засмутилась и тихо сказала:

– Ну, да; кутят всё.

Ида опустила глаза и пристально посмотрела на Шульца.

– Да, все кутил, кутил покойник. Я тридцать лет его уж знаю – все кутил.

– Неужто тридцать лет?

Ида опять пристальнее и еще с большим удивлением поглядела через плечо на зятя и обернулась к матери. Старушка провела рукою по руке, как будто она зябла, и опять тихим голосом отвечала:

– Что ж, тридцать лет! Да вон твоей жене теперь уж двадцать девять. Года мои считать немудрено: я в двадцать замуж шла, а к году родилася Бертинька, вот вам и все пятьдесят… А умирать еще не хочется… пока не съезжу к Маньке. Теперь я уж к ней непременно поеду.

Шульцы ушли к себе довольно поздно; старуха оставила Иду спать на диване в своей комнате и несколько раз начинала беспокойно уверять ее, что кто-то стучится. Ида раз пять вставала и ходила удостовериться.

– Нам велика, Иденька, двоим эта квартира, – старалась старушка заговаривать с дочерью, когда та возвращалась.

– Подумаем, мама, что сделать, – отвечала, укладываясь, Ида.

– Непременно надо подумать.

– Подумаем.

– И то… я, знаешь, Идочка, без шуток, право, в нынешнем году поеду к Мане.

– Что ж, мама, и прекрасно; поезжайте с богом.

– А то тоска мне.

– Да поезжайте, душка, поезжайте.

Старуха заснула.

Глава двадцать четвертая

Прошла неделя, Вермана схоронили; Шульц перебрался в свой дом, над воротами которого на мраморной белой доске было иссечено имя владельца и сочиненный им для себя герб. Шульц нигде не хлопотал об утверждении ему герба и не затруднялся особенно его избранием; он, как чисто русский человек, знал, что «у нас в Разсеи из эстого просто», и изобразил себе муравейник с известной надписью голландского червонца: «Concordia res parvae crescunt».[39 - При согласии и малые дела вырастают (лат.).]

У Фридриха Фридриховича переход в свой дом совершился со всякой торжественностью: утром у него был приходский православный священник, пел в зале молебен и служил водосвятие; потом священник взял в одну руку крест, а в другую кропило, а Фридрих Фридрихович поднял новую суповую чашу с освященною водою, и они вместе обошли весь дом, утверждая здание во имя отца, и сына, и святого духа.

В зале, когда священник разоблачился и стал благословлять подходящую прислугу, Шульц тоже испросил и себе его благословения и поцеловал его руку. Священник сконфузился.

– Батюшка! – проговорил Шульц. – Этого наш долг требует.

Священник хотел что-то отвечать, но Шульц предупредил его.

– Оно, конечно, это ни для меня и ни для вас не нужно; но это так долг повелевает.

Шульц пригнулся к уху священника и, слегка кося глазами на суетившуюся прислугу, добавил:

– Для них этот пример совсем необходимый.

Священник согласился.

– Основательно, весьма основательно, Фридрих Фридрихович, – ответил он Шульцу.

– Эх, батюшка, да зовите меня просто Федор Федорычем.