— О, мистер Рудской! Рад Вас видеть. Вы сейчас здесь работаете или тоже в гостях?

— Мистер Гупта? Хэллоу! Приятно встретиться с Вами. Да, я сейчас здесь на коксохиме.

— Тогда поздравляю Вас! Это Ваш день.

— Спасибо. И Вас поздравляю. Вообще-то праздник скорее Ваш. Завод-то для всех индийцев.

— Конечно-конечно, — соглашается сразу Гупта. — Скажем так, что это наш общий праздник. Давайте сфотографируемся вместе, — предлагает он, видя на груди у Рудского фотоаппарат.

— С удовольствием, мистер Гупта.

Николай поворачивается к группе товарищей, стоящих в стороне и кричит:

— Эй ты, здоровяк, Анатолий, а ну иди сюда! Сними-ка нас с Гуптой. Мы вместе работали на сталеплавильном комплексе.

Толя неторопливо поворачивается, подходит к Рудскому, молча снимает у него с плеча фотоаппарат, кажущийся игрушкой в его крупных ладонях.

Когда Гарбуз впервые появился у нас на комплексе и представился Тэ Эс Гиллу, как инженер-электрик, тот неожиданно рассмеялся и спросил:

— Скажите, у русских все электрики высокого роста или только к нам таких присылают? Что ни электрик, то один больше другого, а переводчики все маленькие, худенькие.

Толя тогда, не смутившись, шутя, ответил на английском языке:

— Электрики должны быть сильными, чтобы лучше сопротивляться току, — и потом серьёзно добавил, — а вообще-то я раньше хотел быть переводчиком. Много занимался языком. Но желание стать инженером пересилило.

— У Вас неплохой английский, — согласился Гилл. — Вы могли бы быть переводчиком.

— Спасибо, но рост у меня электрика, так что останусь им, — ответил Анатолий, и оба рассмеялись удачной шутке.

Сейчас Гарбуз выбирает позицию, наводит камеру на Рудского и Гупту и недовольным голосом, в котором только друзья могут расслышать добродушие, говорит:

— Если б не Гупта, не снимал бы тебя, Николай. Чего зря кадры портить твоей фигурой? Удивительно, как это ты сегодня с целыми руками и ногами, и нос не поцарапан.

Он намекал на то, что его приятель любитель спортивных мероприятий, играет в футбол и несколько раз умудрялся разбивать себе то руку, то ногу. Гарбуз сочувствовал ему, но при этом всякий раз говорил:

— Эх ты, спортсмен, тебя надо на блюдечке носить подальше от мяча и поля.

Рудской обнимает за плечи Гупту и в ответ на ворчание Анатолия требовательно кричит:

— Давай-давай! Снимай скорее!

Услышав знакомые русские слова, которые часто произносят советские специалисты, Гупта тоже говорит:

— Давай! Давай!

Все хохочут, и снимок получается весёлый, непринужденный.

Становится жарко. Катятся на землю капли пота. Можно подумать, температура поднимается оттого, что масса людей пожимают жарко друг другу руки, смеются, рассказывают шутки и анекдоты, посматривая на батарею, сверкающую на солнце чистотой.

Почти в центре к самым топкам наверх подведена широкая лестница. То и дело по ней поднимаются и опускаются люди. Несут кокосовые орехи, устраиваются репортёры, примеряясь, откуда лучше фотографировать, последний раз проверяют, всё ли в порядке, инженеры-механики.

Здесь и мистер Варма. Через его руки фактически прошло строительство всего комплекса от первой батареи до пятой, которую пускают сегодня. Работая с самого начала трудовой деятельности с русскими экспертами, он, не изучая специально русский язык, научился легко понимать русских и даже говорить многое по-русски. Кому-то может показаться это неудивительным. Но вот, например, Гилл работал в таких же условиях, что и Варма и почти столько же, но по-русски знает, пожалуй, только «давай-давай» и «хорошо», может, ещё два-три самых употребительных слова и только.