Да, она в эту минуту ясно вспомнила свою клятву о том, что заставит Баян-батыра не заплакать, а завыть от скорби, как выли в ту страшную ночь теряющие детей матери-джунгарки. А Ноян уже обнимал ее и вел в темень, туда, где шелестели кусты и слышался счастливый смех влюбленных…

Там, на густой луговой траве, когда все вокруг кажется как будто во сне, обезумевший от любви юноша Ноян дал ей клятву… Страшную клятву!

— Что же я должен сделать? — спросил у нее Ноян.

— Мать обязана перед этим поцеловать меня в лоб, иначе не будет мне счастья! — твердо сказала Куралай. — Если она жива, то получим ее разрешения. Если мертва от горя и скорби, положим на ее могилу красные цветы…

И Ноян восхищенный цельностью и силой ее чувств, дал согласие исполнить ее просьбу. Он и не подумал о том, что покинуть родину и бежать с пленницей в стан лютого врага является таким проступком, который никогда не прощается. Словно молодой орел, он смотрел на мир с высоты, не ведая хлябей и болот…

— С появлением в небе Северной звезды жди меня здесь! — сказал юноша своей возлюбленной.

И он выполнил свое обещание. Как только яркая Полярная звезда показалась над окоемом ночной степи, Ноян подъехал к ожидающей его Куралай на лучшем темно-рыжем аргамаке, ведя такого же в поводу. Кони эти были родными братьями прославленного в песнях Тулпар-кока.

— Дай нам, Аллах, удачную дорогу! — прошептал он и тронул коней. Высокая трава заглушала их удаляющийся топот…

О том, что Ноян, брат самого батыра Баяна, увел ночью двух аргамаков, узнали лишь после полудня, когда табунщики пригнали коней на водопой. Исчезли из сарая и две пары серебряных уздечек, специально заказанных батыром для этих коней. А охотник с беркутом на плече рассказал, что видел далеко в степи двух всадников на темно-рыжих конях, скачущих во весь опор в сторону заилийских джунгарских кочевий. Теперь уже никто не сомневался в содеянном и аксакалы решились сообщить об всем самому батыру.

Ер-кочке, Ер-Косай, батыр Баян, вы вознесли до небес воинственный дух и славу нашего рода уак! — обратились они к нему, войдя в его юрту. — Эту славу твой брат, мальчик Ноян, сбросил с небес на землю. Твое это дело, славный батыр, ты его сам и решай!..

Уверенный в том, что от одного взгляда прекрасной джунгарки сам ангел божий потеряет свою невинность, батыр не стал ни о чем спрашивать. Тысячи чертей рвали и терзали его душу: горечь потери единственного брата, которого он любил больше жизни, ревность, стыд и позор перед людьми, неистовый гнев и досада. Он уже ощущал на себе соболезнующие взгляды друзей, чуял радость многочисленных врагов. Не надев даже воинских доспехов, батыр Баян снял со стены юрты березовый лук и вложил в колчан две стрелы с закаленными на огне наконечниками. Потом он застегнул свой широкий пояс, вышел из юрты и молча сел на с Тулпар-кока. Весь аул провожал его взглядами, пока не скрылся он за волнистым горизонтом…

Да, никто не задержал его, никто не крикнул ему: «Остановись, батыр!» Долго ровным стремительным галопом мчался поджарый и сильный Тулпар-кок. Мчался он одни сутки, вторые… Когда на второй день солнце начало склоняться к западу, увидел Баян-батыр впереди две черные точки. Он знал, кто это, и нисколько не увеличил бег своего коня. Как бы ни были быстроноги оба темно-рыжих скакуна, на которых уходили Ноян и Куралай, их еще не тренировали для долгого бега, а кроме того, они давно не были под седлом и нагуляли лишний жир на сочных пастбищах Убагана…

Беглецы тоже узнали догоняющего их всадника и поняли, что он в нечеловеческом гневе.

— Быстрее… Быстрее! — шептала Куралай, и они все подстегивали и подстегивали уставших коней.

Солнце еще висело над горизонтом, когда впереди показалось урочище Жолды-Озек.