Абулмансур ждал ответа, уставившись ему в лицо своими холодными немигающими глазами. Бухар-жырау потер виски, словно раздумывая:

— Не знаю, прав ли ты… Все же именно Кияк-батыр потом поможет сбившемуся с пути Тауекель-султану найти себя и свой народ. Разве это не так?

— Может быть, и так! — Юный султан посмотрел куда-то в пространство поверх головы жырау. — Но тайну он разболтает. К тому же не хан находит свой народ, а народ обязан покориться своему законному властителю!

— Но что властитель без народа! — горячо возразил жырау. — Целая сотня ханов не отстояла бы белую Орду от разгрома без людей…

И вдруг зло рассмеялся Абулхаир.

— С каких это пор, мой жырау, ты меришь ханов сотнями? — сказал он. — Разве тело без головы — не простая падаль? Что же хан для народа, если не голова его!

— Есть головы, на которых виден только рот! — проворчал жырау.

— Лучше рассказывай… Что там и как было дальше с Хакназар-ханом…

Посмотрев на недвижного Абулмансура и тревожно оглянувшись на прикорнувшего у входа старого раба, Бухар-жырау продолжил свой рассказ…

— Все уже было заранее обговорено, и собрание аксакалов ногайлинских казахов лишь придавало соглашению права закона. Хан Хакназар поставил в известность ногайлинских старшин, что сразу же после свадьбы двинется обратно в степь. Выделенные к нему на службу ногайлинские боевые отряды выступят следом с новой женой его Акторгын…

Как и повелось в серьезном деле, аксакальская беседа тянулась до вечера. Когда багровое солнце коснулось линии горизонта, хан Хакназар в сопровождении аксакалов, которые теперь все вместе стали его родственниками, выехал из стен Сарайчика, направляясь к своей белокрылой юрте. Не успели отъехать и двухсот шагов как кто-то из ханских джигитов издал тревожный возглас. Хан скосил глаза с в сторону, и словно холодный нож вошел в его сердце…

Со стороны потемневшего востока во весь опор мчался всадник. Он был одет в черное, и конь под ним был вороной. Поэтому еще яснее выделялся белый плат горя на пике. Сделав знак следовать дальше, хан отстал, чтобы самому, без свидетелей, встретить гонца.

Это был брат-близнец того гонца, который ускакал накануне, — Туяк-батыр. Узнав в одиноко стоявшем человеке хана, он соскочил с коня, пал на колени и хотел уже было набросить себе на шею снятый ремень в знак смерти близких. Но хан взмахом руки остановил его:

— Не надо, Туяк… Ты не у себя дома. Не делай движений, которые бы могли заметить посторонние…

— Скорбная весть, мой повелитель-хан!

— Я знаю…

— Ваших сыновей… Хасена с Хусаином…

— Знаю!

Туяк-батыр недоуменно смотрел на своего хана. Немыслимо было быстрее его довезти эту страшную весть, да и некому было сделать это.

— Чьих рук это дело?

— Баба-султана, мой хан…

Батыр рассказал о случившемся. Бежавший из Ясс человек по наущению людей эмира Абдуллаха якобы сообщил Баба-султану, что по приказу хана Хакназара его должны убить. Было представлено и соответствующее донесение с печатью Белой Орды, сработанное опытными руками, в котором утверждалось, что все готово к убийству наместника Туркестанского вилайета. Тогда рассвирепевший Баба-султан собрал тайком своих верных людей и разработал подробный план.

Вместе с Жалим-султаном и четырьмя юношами-заложниками в ставке Баба-султана находился значительный отряд казахской конницы, прибывший для совместной борьбы с Абдуллахом. Накануне вечером Баба-султан съел вместе с Жалим-султаном с другими казахскими старшинами жертвенного барана во имя грядущей победы над общим врагом и пригласил их на следующее утро к себе для совета.