Потом – что с ней? Легче принять несколько раз кошачьи роды, чем говорить с мамой. Мама не любит современную жизнь. Да кто ее любит? Почему-то все любят прошлое и будущее, а настоящее – этот неуловимый миг между завтра и вчера, собственно ни то ни се, – все ненавидят. Ерунда какая-то, этот самый миг за мгновение был будущим, которое все любят, а через мгновение станет прошлым, которое тоже все любят, что же происходит тут, посредине?

Ответить на этот вопрос Вера Михайловна не успела. Приехала.

Теперь так – забежать в магазин, купить молока и детское питание. Новорожденным надо хорошо питаться. Потом не забыть хлеба, и вчера кончилась соль. Вера Михайловна мысленно пересчитала карманные деньги, может быть, еще хватит на майонез.

И тут ее как ударило – долг! Как она его теперь отдаст? Это невозможно, это просто какое-то наваждение. Не могли ее уволить из-за каких-то негодяев. А этот длинный еще так мило улыбался. Ах, как обманчива внешность, как обманчив этот самый миг между вчера и завтра.

В квартире было тихо, хотя Вера Михайловна еще с порога прислушалась, не пищат ли котята.

Афанасий вышла из темноты походкой постороннего наблюдателя. Стройная, изящная, отчужденная. Посмотрела на хозяйку и сладко потянулась.

Вера Михайловна бросилась ее обнимать, целовать, гладить, поздравлять.

– Ну что, мамаша, как твои детки, чем ты их кормила? Я им тут принесла вкусненького, а тебе свежего молочка. Ну, показывай, сколько их у тебя?

Вера Михайловна наконец разделась, переобулась и готова была принять новорожденных.

Афанасий прошла на кухню. Ну конечно, рожала небось в грязном ведре.

Вера Михайловна заглянула в ведро – увы! По углам никаких котят.

– Неужели ты рожала в комнате? – уважительно произнесла хозяйка, шагая в комнату, но и там никаких котят не было.

Афанасий лениво наблюдала за поисками ее собственных детей, не принимая в этом никакого участия.

Страшное подозрение закралось в голову Веры Михайловны. Ее ведь предупреждали: мамаша может и поесть своих детишек.

Вера Михайловна обшарила все углы, мыслимые и немыслимые закоулки, заглянула даже в духовку, но никаких котят не нашла. Она обессиленно села на стул и с ужасом уставилась на Афанасия.

– Ты что наделала? – спросила она сдавленным голосом.

Афанасий умылась.

Вера Михайловна дрожащей рукой набрала номер жены дипломата и, как только та ответила, зарыдала:

– Она поела своих котят! Ты представляешь, прихожу домой – ни одного котенка!

– Погоди, Верусь, может, она еще не родила? – забеспокоилась и подруга.

– Как же! А куда живот девался?

– Ужас!

– Я ее убью! Она свинья, гадость, каннибалка!

– Каннибалы – это людоеды.

– Так она меня и съела! Я о ней думала, что она… А она…

– Ты хорошо поискала?

– Даже на антресоли заглядывала.

– М-да…

– Никогда не вешала кошек, а эту линчую!

Вера Михайловна снова зарыдала, и подруге оставалось только выслушивать тяжкие всхлипы.

– Ну погоди, может, еще все образуется, – сказала она.

– Что образуется?

– Ну не знаю… Найдутся котята.

– Где?

– Да где-нибудь. У тебя форточка открытой оставалась?

– При чем тут форточка?

– Она вылезла в окно, спустилась на улицу и где-нибудь в подвале родила.