Она сидела за компьютером и просматривала финансовую сводку за неделю, когда он вошел в офис, положил на стол секретаря два билета в Большой театр и кивнул на дверь американки:

– У себя?

Секретарь кивнула.

Ахмат вошел. Чарли взглянула на него мельком и снова вернулась к сводке.

Ахмат молчал. Молчала и она. Уставший ждать команды компьютер выдал на экране строку: «Говорите по-английски, если вы вообще говорите». Она машинально прочла знакомую фразу, но так и не смогла понять, что та означает. Фразу вставил программист, и означала она не больше того, что означала. Компьютер требовал внимания к себе.

Чарли собрала бумаги со стола и понесла их к сейфу. Для этого ей предстояло пересечь комнату. Совершенно неосознанно она уронила одну из бумаг и резко обернулась. Ахмат не встал, чтобы ей помочь. Даже движения не сделал. Напротив, он смотрел в окно, словно не замечал ничего. Чарли пришлось нагнуться. На ней была длинная юбка с глубоким разрезом, но и тут он не повернулся в ее сторону. Создавалась совершенно непонятная для Чарли ситуация. Она вдруг с раздражением подумала, что этот неотесанный кавказец может решить, будто она специально уронила бумаги, чтобы привлечь его внимание. От досады у нее покраснели мочки ушей. Пауза затягивалась.

Ахмат же не испытывал ровно никакого неудобства. Он просто не знал, с чего начать, и та многозначительная пауза, что возникла между ними, не имела для него никакого значения. Во всяком случае, не досаждала. Просто он всегда придерживался правила, – когда не знаешь, что сказать, лучше молчи, ибо наговоришь глупостей. Очень часто его молчание воспринимали за глубокомыслие или наличие своего собственного мнения.

Такое поведение снова себя оправдало.

– Господин Калтоев, я хотела бы сказать вам, что я… Тогда, в тот день, я была не в себе… А теперь мы постараемся все забыть, не так ли?.. Это не должно мешать работе.

Он оказался прав. Она начала первая, давая ему зацепку в разговоре и относительную свободу действий. Теперь, по правилам плохого романа, он должен либо возмутиться и прижать ее к себе, либо равнодушно согласиться. Тогда он или наживет себе врага, или приобретет друга.

И Ахмат уже хотел было проделать первое, но что-то его удержало. Все так же глядя в окно, он сказал:

– А не уехать ли нам куда-нибудь подальше из этого города?

Сказал – и сам в глубине души удивился собственному решению. Еще минуту назад у него и в мыслях ничего подобного не было.

Он встал и взял из ее рук бумаги. Их было много. Посмотрел и медленно разжал пальцы. Бумаги посыпались на пол, а она подумала про себя: какой он все-таки странный человек. Или очень опытный сердцеед, или абсолютный профан в любовных делах.

– Куда? – совершенно неожиданно для самой себя спросила она.

– Не знаю. У меня полный бак.

Чарли деловито подхватила папку с бумагами. Но он решительно отобрал ее и швырнул на стол. Взамен подал маленькую сумочку.

Зачем все это было ей нужно? Этот вопрос она задавала себе тогда. Задает и сейчас, рассматривая глянцевую обложку путеводителя, коронованную птицу герба города. Считая себя великими знатоками человеческих душ, мы в собственных поступках разбираемся крайне слабо. Что подвигает нас на те или иные действия или бездействие? Педагог, получивший с утра нагоняй от жены, словно коршун терзает добычу, треплет похмельного студента… Да что там говорить. Не стоит даже задумываться о первопричинах. Вот сидит сейчас Чарли в своем кабинете и до сих пор понять не может, почему она в тот момент спокойно взяла из рук Ахмата свою сумочку, спустилась вместе с ним в гараж и села в его машину. Шэрон Стоун так не поступила бы…

Они ехали по Москве, и рекламные отблески создавали причудливый узор цветных пятен на лицах. Атмосфера совершенно фантастическая, сродни сказке.