– Сопротивляться бесполезно. Ясно?

Его голос доставил мне одновременно удовольствие и боль. Я хотела высвободиться, но не могла пошевелить головой.

– Отвечай мне.

– Да, – наконец слабым голосом выдавила я.

– Громче.

– Да, я все поняла.

Я повторила эту фразу несколько раз, пока мужчина не удовлетворился. Потом он достал шнур. С его появлением между нами возникла странная связь, как бы не основанная ни на чем. Шнур был намного более гибким и твердым, чем бечевка для перевязывания пакетов. От него исходил легкий запах какого то лекарства. Наподобие того, который после окончания занятий витает в кабинете химии. Во всяком случае, это был совсем другой запах, чем тот, который перед смертью исходил от моего деда. Впрочем, чем то похожим пахло от трубки, через которую желтая жидкость вытекала из его живота.

От пут, впивающихся в мою плоть, все тело вздулось. Мужчина по прежнему был одет. С начала и до конца, каждое его движение, каждый жест были безупречными. Его пальцы великолепно вьшолняли свою роль, и мне казалось, что я подвергаюсь какому то сеансу магии.

Я не могла даже представить, что он делает с моим телом. Единственное, что я могла видеть, – это отражение в стекле книжного шкафа. Мои руки были связаны за спиной на уровне запястий. Груди стали бесформенными и раздавленными, но соски слегка порозовели, словно мечтая о ласке. Веревка, которой были связаны мои подогнувшиеся колени, проходила через бедра и таз и широко раздвигала мои бедра. Когда я попыталась их сдвинуть, веревка начала давить еще сильнее и впилась в самое потаенное место слизистой оболочки. Свет проникал в те интимные глубины, которые прежде всегда были скрыты во мраке.

Переводчик все еще не доверял мне, хотя я отказалась от попыток вырваться и исполняла все, что он требовал. Он не мог удержаться от того, чтобы полностью лишить меня свободы.

– Почему ты дрожишь?

Он взял меня за подбородок. И этого оказалось достаточно, чтобы заскрипели все мои жилы. Я прекрасно понимала, что ему нужно: чтобы я ответила так, как ему хочется, но мне удалось только выдавить слабую улыбку. Тогда он еще сильнее затянул узел у меня за головой. По всему телу растеклась сильная боль.

– Извините. – Преодолевая страдания, я наконец смогла выдавить: – Извините. Отпустите меня.

С малых лет я неустанно повторяла эти слова матери. Я далее не понимала, что они обозначают, и произносила их так, словно плакала. Теперь я наконец узнала смысл этих слов.

– Умоляю вас. Простите меня. Я больше не буду дрожать. Я буду послушной.

Мужчина смерил меня взглядом. Он тщательно осмотрел меня с головы до ног, и ни один мускул у него на лице не дрогнул.

В этой комнате, где все, от этажерки для посуды до покрывала, не говоря уже о бюро и письменном столе, было безупречным и упорядоченным, я оказалась единственной, кто нарушал этот порядок. Моя одежда была разбросана повсюду, а я сама, катавшаяся по дивану, стала здесь каким то чуждым, инородным телом.

Мое отражение в оконном стекле напоминало умирающее насекомое. Я была подвешенной курицей в холодильнике у мясника.

Сойдя с теплохода на берег, нужно было идти по дороге, тянущейся по берегу моря в направлении, противоположном тому, которое выбирают туристы, чтобы добраться до магазинчика, где продавалось все для аквалангистов. Там была маленькая бухточка, рядом с которой он и жил.

В маленьком домике под зеленой крышей. Лужайка была хорошо ухоженной, недавно покрашенная терраса сияла, а на окнах висели белоснежные тюлевые занавески, но это не спасало от виднеющихся тут и там некоторых признаков запустения в виде паутины. У стен, оконных рам и входной двери вид был весьма плачевный, возможно потому, что на них долгое время попадали морские брызги.