Мне всегда говорили, что я выгляжу тонкой и хрупкой как стекло, но на самом деле тело у меня сильное, да и нервы здоровые. Кроме того, я веду активный образ жизни: занимаюсь аэробикой, играю в теннис, неплохо плаваю, а в пятнадцатилетнем возрасте я была избрана королевой диско. Я без особого труда могу воспроизвести манеру танго, и если бы режиссер приказал мне перевоплотиться в Кармен, я перевоплотилась бы немедленно. Следовательно, для меня не составит большого труда пройтись в ритме танго с этой нью-йоркской барышней и сделать тем самым это Рождество ярчайшим событием в истории отеля «Раффлз». Но я не допустила такой пошлости. Вернее, не смогла допустить. Ибо, как я считаю, даже испуская последний вздох — правда, мне еще не доводилось переживать подобные моменты, — так вот, даже испуская последний вздох, даже после того, как моя душа устремится в горние выси… или нет, выразимся более научно: даже когда мое тело превратится в прах и смешается с землей, я и тогда буду чувствовать перед собой камеру. Камеру, но не зрителя.

Зрители — это люди, и я не испытываю перед ними никакого страха. Восприятие моего мастерства, даже самого высокого уровня, зависит от состояния того, кто смотрит. Достаточно, чтобы у зрителя заболел зуб, и все изменится. Я ненавижу такое отношение. А вот камера — совсем другое дело. Тридцатипятимиллиметровая камера не может лгать. Считают, что видео раскрывает истинную природу человека, но это скорее относится к телевидению, а не собственно к магнетизму видеокамеры. Магнетизм существовал с момента возникновения Вселенной. Вот почему я не испытываю никакого страха перед видеокамерой. Театр и видео — явления низшего порядка. Низшего в том смысле, в каком дождевой червь стоит ниже зебры — то есть в биологическом. Только в камере с тридцатипятимиллиметровой пленкой есть что-то пугающее и прекрасное. Я танцевала как сомнамбула и если и не удовлетворила все ожидания моей нью-йоркской партнерши, то во всяком случае не разочаровала ее. Снимай эту сцену Лукино Висконти, он поздравил бы меня с успехом.

Я увязла в своем сомнамбулическом состоянии и выпила в три раза больше шампанского, чем предполагала. А потом я поняла, что вышла из отеля и иду по улице среди людей. Хмель и апатия еще не выветрились у меня из головы, и на мгновение я показалась себе Анной Карениной, которая проталкивается сквозь толпу. Но, конечно же, русские конца девятнадцатого столетия настолько отличаются от сингапурской толпы в рождественскую неделю, что я ограничилась только саркастической улыбкой и пробормотала сквозь зубы: «Ничтожества, ничтожества!»

Наконец я выбралась из сутолоки и оказалась в парке. Мне захотелось присесть и передохнуть, но тут до моего слуха донеслось пение:

Пела толстая девица, похожая внешне на индианку. Судя по всему, здесь снимали рекламный ролик.

Оператором был Кария.

В руках его уже не было «Никона», которым он снимал меня в Канадзава и с которым он прошел вьетнамскую войну. Ассистент держал наготове три автоматические фотокамеры, а Кария в это время улыбался пузатому китайцу лет пятидесяти, который, как можно было догадаться по его виду, был агентом певицы. Вдруг Кария сделал знак к окончанию съемок, прошел мимо меня, сел в машину и укатил.

Я подошла к его помощникам, которые в изумлении уставились на меня, и объяснила им, что только что прилетела из Японии для заключения важного контракта, и под этим предлогом попросила у них адрес и телефон Кария. Потом я остановила такси и тотчас же разорвала на мелкие клочки листок с номером телефона. Мне не нужен его номер. По телефону не убьешь.

В Юго-Восточной Азии частные дома выглядят жуликовато. В них тепло и сыро, их архитектура аляповата, и все они построены на деньги, украденные у народа. Дом Кария выглядел именно так.

Я попросила таксиста подождать меня. Мне просто хотелось проверить, правильно ли мне назвали адрес, после чего я собиралась вернуться в «Раффлз».